Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 38)

В последнее время довольно видное место в риторике российских властей начинает занимать цивилизационный подход. В рамках цивилизационного подхода, как его сформулировали Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби, а затем ввел в политическую науку Сэмюел Хантингтон, выделяются большие культурно-исторические общности, которые и определяются как цивилизации. В исходных версиях теории этим общностям приписывалась логика развития, напоминающая жизненный цикл живого организма, от рождения до смерти, причем Шпенглера, скажем, интересовала преимущественно последняя фаза этого цикла. Для Хантингтона были важнее реально или потенциально конфликтные отношения между цивилизациями.

Цивилизационный подход, если применять его добросовестно, не может служить убедительным обоснованием национализма, потому что он не выстраивает никакой иерархии цивилизаций, не приписывает каким-то из них преимуществ над другими. Для Шпенглера закат Европы и наступление чуждых ей цивилизаций вроде «русско-сибирской», как он ее называл, были трагедией. Кроме того, поскольку сколько-нибудь строгая методология применения этого подхода отсутствует, то, в зависимости от политических позиций мыслителя, любую цивилизацию можно описывать как находящуюся в состоянии зарождения, процветания или упадка.

Версия Хантингтона подходит для обоснования пропагандистского тезиса о России как осажденной крепости, так как позволяет пересказать его в наукообразных терминах «столкновения цивилизаций». Однако и она не объясняет – да и не может объяснить, – почему в этом столкновении Россия находится на правильной стороне истории. Идея о «государстве-цивилизации», которую западные теоретики эпизодически применяли для характеристики Китая, а в современной России иногда используют для описания ее политического устройства, уязвима с точки зрения любой версии цивилизационного подхода, поскольку культурно-исторические общности проходят свой жизненный цикл, сменяя политические формы.

Подводя итоги, констатирую, что идеология российского режима – глубоко консервативная, лишенная сколько-нибудь конкретного содержания и внутренней связности, попросту неубедительная. Иной идеологии у этого режима быть не может. Другой авторитарный режим, придя на смену нынешнему, мог бы, конечно, попытаться сформировать идеологию, пригодную для партийного строительства и массовой политической мобилизации. Не исключено, что такая мобилизационная идеология могла бы быть националистической. Однако начинать придется не просто с нуля, а с отрицательной величины, потому что надо будет преодолеть наследие нынешнего режима – глубокую политическую пассивность населения, его дезориентацию и цинизм в отношении любых идеологических конструктов и ценностей.

3.3.4 Кейс-стади: случай Китая

Вероятность того, что современный российский режим приобретет партийный характер, ничтожна. В заключение этой главы остановимся на вопросе о том, может ли партийный режим неэлекторального типа прийти к состоянию, когда он, пусть и путем длительной путем длительной эволюции, полностью изживет персоналистскую составляющую и достигнет полной институционализации, не переставая быть партийным. Именно такую стратегию для своей партии, гоминьдана, выработал когда-то Сунь Ятсен, основоположник националистического режима, существовавшего в Китае в 1920—1940-х годах. Сунь Ятсен считал однопартийную систему временной мерой, необходимой на период борьбы за независимость и национальное единство Китая. После достижения этих целей должен был состояться переход к демократии.

На закате гоминьдановского режима, во второй половине 1940-х годов, он действительно пошел на очень ограниченную либерализацию. Потом гоминьдан потерпел поражение в гражданской войне и уступил власть коммунистам, а поскольку условие о достижении национального единства так и не было выполнено, мы никогда не узнаем, насколько далеко зашла бы демократизация в Китае при сохранении националистов у власти. Факт состоит в том, что этот режим оставался партийным, и при этом его персоналистская составляющая под руководством Чан Кайши не сокращалась, а довольно заметно возросла с течением времени.

Начиная с 1949 года власть в Китае бессменно принадлежит Коммунистической партии, то есть ее руководящим органам. Фактическим лидером КНР является, стало быть, человек, занимающий пост генерального секретаря ЦК КПК и по должности возглавляющий основные ее коллегиальные органы – Политбюро и Военный совет. Органы государственной власти в Китае, как и в других коммунистических режимах, носят декоративный характер. К числу таких декоративных позиций относится и пост председателя КНР, которого избирает штампующий решения партии парламент, Всекитайское собрание народных представителей. Об этом парламенте достаточно сказать, что, в отличие от большинства нынешних и прежних коммунистических режимов, его даже не избирают напрямую (пусть и на фиктивных выборах), а формируют путем сложной многоступенчатой процедуры. В Китае нет всеобщих выборов на общенациональном уровне.

В теории коммунистические режимы допускают довольно высокий уровень институционализации, то есть могут обходиться без личной диктатуры. Ведь правящая партия – это институт. И действительно, бывали моменты, когда лидеры проигрывали в борьбе с партийным аппаратом, как это случилось с Никитой Хрущевым в СССР. Изобилуют и противоположные примеры, когда лидерам удавалось полностью подчинить себе партию. Так было в Румынии при Николае Чаушеску (который, как известно, просто держал членов Политбюро под домашним арестом). В Китае Мао Цзэдун, столкнувшись на рубеже 50-х годов с угрозой смещения по партийной линии, пошел еще дальше и по существу разгромил партию в ходе процесса, вошедшего в историю под довольно бессмысленным названием «Культурная революция».

Реальный итог Культурной революции состоял в том, что она вернула Мао неограниченную власть над страной и партией, но саму партию, естественно, расшатала. Когда основатель КНР покинул этот мир, не оставив явного преемника, в партийной верхушке КНР развернулась борьба за власть, достигшая высшей точки в 1989 году, когда события на площади Тяньаньмэнь поставили режим перед непосредственной угрозой краха. После этих событий, повлекших за собой смещение генсека КПК, наиболее авторитетный на тот момент лидер партии Дэн Сяопин запустил новую модель смены руководящих кадров. Она просуществовала до прихода нынешнего китайского лидера Си Цзиньпина.

Суть модели такова. В отличие от бурного периода 1981–1989 годов, когда высшая власть была разделена между Дэном и генсеком ЦК КПК, теперь она вновь сосредоточивалась в одних руках. Иными словами, посты генсека, председателя Военного совета и председателя КНР отныне занимал один и тот же человек, но только на 10 лет. Потом он уходил вместе со значительной частью своей команды. В Китае эту модель называли «сменой поколений». Но дело тут не в возрастных категориях. Каждое «поколение» было, в действительности, основано на представительстве внутрипартийных группировок, сформировавшихся еще в ходе Культурной революции и сразу после нее.

Смена власти всегда отражала изменение баланса сил между ними. Это был драматический процесс, сопровождавшийся серьезной борьбой с высокими ставками. Победители получали многое. Но не всё, потому что не навсегда. Партийную иерархию Китая с ноября 2012 года возглавляет Си Цзиньпин. Он же в 2013 году стал председателем КНР. Это значит, что Си должен был оставить высший государственный пост в 2023 году. Чтобы предотвратить его уход, китайская конституция была изменена таким образом, чтобы Си смог оставаться во главе КНР и по истечении десятилетнего срока. Соответствующим образом продлевалось и его право занимать высшие партийные посты.

Си Цзиньпину удалось положить конец модели «смены поколений» именно потому, что в борьбе внутрипартийных группировок он одержал полную, окончательную победу. Как это часто бывает в условиях стабильного авторитаризма, решающая схватка за власть проходила в форме «борьбы с коррупцией». В итоге противостоявшие Си группы были ослаблены до такой степени, что уже не смогли противостоять его претензиям на абсолютную власть. Эти претензии окончательно оформились, когда «идеи Си Цзиньпина о новой эре социализма с китайской спецификой» были включены в устав КПК в качестве ее идеологической основы.

Таким образом, в Китае действительно началась новая эра – эра неограниченной личной власти Председателя Си. Эта новая эра охарактеризовалась значительным замедлением экономического роста в Китае, но я не стал бы спекулировать на тему о том, что замедление было непосредственно обусловлено сменой политической модели. У такого рода перемен могут быть лишь долгосрочные экономические последствия, а сейчас уместнее говорить о неудачном для Китая повороте мировой политической и экономической конъюнктуры. Надо добавить, что Си пользуется в Китае вполне реальной и заслуженной популярностью. У него есть авторитет и за пределами страны. Однако отношения Китая с Западом портятся. В глобальном контексте сменяемость власти полезна именно потому, что она позволяет новому лидеру договариваться с окружающим миром, не будучи отягощенным грузом прошлых ошибок, подозрений и ярлыков. Так что, полагаю, несменяемость власти не пойдет на пользу глобальным амбициям Китая.