Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 25)

На этапе строительства «Нового государства» Салазар позаимствовал довольно многое из практики современных ему фашистских режимов. Однако, как и сосед по Иберийскому полуострову Франко, фашистом Салазар не был. Двух диктаторов роднили национализм и приверженность традиционным ценностям, что отразилось в главном лозунге салазаровского режима: «Бог, Родина, Семья». Но в личном плане Салазар вовсе не был похож на Франко с его тщеславием и любовью к картинным жестам. Он был незаметным. Он редко появлялся на публике. О личной жизни диктатора никто ничего не знал, но даже политические противники признавали его скромность и полное отсутствие интереса к материальным атрибутам власти. Салазара не волновали дворцы, яхты и помпезные развлечения. Только власть как таковая. Чтобы защитить ее, он был готов на репрессии и политические убийства. Во многих отношениях португальский авторитаризм был даже более жестким, чем испанский. Политическая полиция, так называемая ПИДЕ, тщательно отслеживала и пресекала любую угрозу.

Помимо личного бескорыстия Салазара, его критики были вынуждены признавать и то, что в течение всего своего долгого правления он проводил разумную экономическую политику. На момент его прихода к власти Португалия была беднейшей страной Европы. Это не изменилось и при Салазаре, но сократить разрыв удалось, и довольно заметно. Либеральная экономическая политика, которой всегда придерживался диктатор, породила высокие темпы экономического развития. В 1950–1970 годах среднегодовой рост ВВП в Португалии составлял 5,7 %. Это довольно много по меркам тогдашней Европы.

Однако для самого Салазара главной целью и мерилом всех достижений стало сохранение португальской колониальной империи, не очень большой по сравнению с владениями Великобритании или Франции, но все же включавшей в себя крупные, многонаселенные африканские страны – такие как Ангола и Мозамбик. Для Салазара борьба за сохранение «Португальского мира» (так называлась помпезная выставка, состоявшаяся в Лиссабоне в 1940 году) была частью борьбы за национальное единство страны. Но чернокожие жители африканских колоний имели все основания видеть ситуацию совсем по-другому. Они поддерживали движения за независимость, крупнейшие из которых, попав в шестидесятых годах под контроль коммунистов, при поддержке СССР вели вооруженную борьбу против Португалии.

Парадоксально, но именно жесткость режима во многом способствовала распространению коммунистических идей в португальских колониях. ПИДЕ удалось подавить в Португалии почти всю оппозицию, но с действовавшими в глубоком подполье коммунистами справиться не удалось. Приезжая в Лиссабон на учебу, многие молодые африканцы искали там врагов режима, к которому не испытывали симпатий, – и находили только коммунистов.

При жизни Салазара колониальные войны в Африке только начинались и большой опасности для режима не представляли. И когда в 1968 году восьмидесятилетний диктатор пережил инсульт и лишился способности руководить государством, у него были все основания быть довольным результатами своего правления. Но подводить итоги ему не пришлось. Хотя безвластный президент Португалии был вынужден, пойдя навстречу реальности, фактически отстранить Салазара от власти, самому диктатору об этом никто не сказал. В 1970 году он умер в счастливом неведении, по-прежнему считая себя лидером страны.

Несмотря на такой поворот событий, особых проблем с преемником у португальского режима не возникло. Салазар позаботился и об этом. Новым премьером стал верный соратник диктатора Марселу Каэтану. При нем как будто бы все оставалось по-прежнему. Однако успехи режима закончились, и в полной мере проявились накопившиеся проблемы. Салазаровская модель экономического развития дала сбой в сложной ситуации, постигшей глобальную экономику в первой половине 70-х. Но главной проблемой стала война. Затраты на силовое поддержание «португальского мира» составляли более 30 % бюджетных расходов Португалии. Население, конечно, затягивало пояса, но терпело. Салазаровских чиновников все устраивало. Удар по режиму был неожиданным, и нанесли его те самые люди, которые когда-то привели Салазара к власти, – военные.

Почему так получилось? Воюющая армия представляет угрозу для любого диктатора. Конечно, реализуется эта угроза только при условии, что война затягивается и становится безрезультатной, но с африканскими войнами Португалии так оно и было. Тогда начинает сказываться то, что в условиях боевых действий главным фактором военной карьеры становится не лояльность, как это обычно бывает в невоюющих армиях, а собственно воинские доблести. Это раскрывает двери перед молодыми инициативными людьми, зачастую – выходцами из бедных слоев, для которых армия была единственной карьерной возможностью. Конечно, для вмешательства этих офицеров в политику одной воли недостаточно, нужны идеи. Однако одна из закономерностей контрповстанческих операций состоит в том, что участвующие в них офицеры проникаются идеями противника. В португальской армии распространились левые настроения. Многие офицеры были связаны с подпольной компартией.

В апреле 1974 года в Португалии произошел военный переворот, вошедший в историю как Революция гвоздик. Уже в ходе переворота стало ясно, до какой степени простым португальцам надоел прежний режим. Они встречали захвативших власть военных цветами. Придя к власти, военные создали новый высший орган власти, Хунту национального спасения, и ликвидировали основной аппарат режима, включая салазаровскую партию и ПИДЕ. Война закончилась тем, что все африканские колонии получили независимость.

Апрельская революция была бескровной. Это потому, что армия выступила против диктатуры единым фронтом. Вскоре, однако, идейные разногласия в руководстве участников переворота дали о себе знать. Уже к осени 1974 года лидеры переворота, придерживавшиеся консервативных взглядов, были отстранены от власти. Роль левых, напротив, возросла. Компартия стала играть довольно заметную роль в назначенном военными правительстве Португалии. Под влиянием коммунистов в стране были проведены преобразования, некоторые из которых были своевременными (например, аграрная реформа), а другие ни к чему хорошему не привели (например, национализация некоторых отраслей экономики). Разумеется, португальские коммунисты, придерживавшиеся вполне традиционных для этого идейного течения взглядов, хотели большего. Они стремились к установлению в стране коммунистического режима. В 1975–1976 годах Португалия пережила бурные времена с попытками новых военных переворотов (и слева, и справа), «предчувствием гражданской войны» и прочими прелестями революционного периода.

Однако этой беды Португалии удалось избежать. При всех своих левых симпатиях, португальские военные не были готовы заменить националистическую диктатуру на коммунистическую, не поинтересовавшись мнением народа. В апреле 1975 года состоялись первые в новейшей истории страны свободные многопартийные выборы в Учредительное собрание. На этих выборах коммунисты получили лишь 12 % голосов. Большинство португальцев проголосовало за партии, выступавшие за демократический путь развития, – социалистов, которые с тех пор занимают основное место на левом фланге португальской политики, и две правые – социал-демократов и Союз демократического центра.

В таком составе Учредительное собрание приняло новую конституцию, которая отдавала революционным идеям символическую дань (например, признав конечной целью развития «социалистическое общество»), но в целом была вполне нормальным основным законом, заложившим основу для демократии в Португалии. Эта основа оказалась прочной. Дальнейшее развитие страны обошлось без серьезных политических потрясений, и даже португальская партийная система, в которой социалисты чередуются у власти с правыми, а коммунисты обычно остаются в оппозиции, почти не менялась с семидесятых годов.

В отличие от испанской, португальская модель исхода персоналистского режима после кончины диктатора довольно типична. Военные или иные силовики в подобных ситуациях оказываются первыми претендентами на власть, а военный переворот – весьма вероятным событием. Иногда промежуток времени между смертью диктатора и переворотом составляет даже не годы, а дни. Скажем, Ахмед Секу Туре, возглавлявший Гвинею в течение более 25 лет, умер 26 марта 1984 года, а 3 апреля уже произошел военный переворот, положивший конец режиму и всем его институтам. Впрочем, за десятилетия персоналистской диктатуры эти институты в основном стали фикцией. Скажем, в Гвинее формально была правящая партия, но ее аппарат полностью слился с государственной бюрократией, а партбилеты выдавались всем без исключения гражданам страны. Смерть Секу Туре не просто обезглавила режим, а буквально развалила его.

В чем португальский случай нетипичен, так это в том, что переход к демократии произошел довольно скоро, хотя и не без проблем. В этом отношении более показательна как раз Гвинея, которая после смерти Секу Туре вступила в длительную полосу кризисного развития, включившую в себя военные диктатуры, неудачные попытки демократизации и даже кровопролитную гражданскую войну. В Гвинее и сейчас существует военный режим. Однако о таких режимах речь пойдет ниже.