Григорий Федосеев – Тропою испытаний (страница 11)

Мы на краю просеки. Впереди по льду ползёт кисельной гущей снежница. Улукиткан устало опирается на посох, его глаза пытливо обшаривают ущелье.

– Сколько ни стой, наледь назад не пойдёт, – говорит он и начинает тормошить оленей, которые вповалку лежат на снегу.

При взгляде на животных сжимается сердце: не верится, что они ещё способны продолжать путь. Устали и люди, но задерживаться нельзя. Мы покидаем ельник.

«Что ждёт нас за следующим поворотом? Где кончается наледь? Будет ли у нас сегодня ночёвка?» – эти мысли беспокоят меня. Мы должны идти вперёд, навстречу препятствиям – и с каждым днём их будет всё больше и больше. Любой ценой нам нужно добраться до верховья Маи и разыскать там подразделение Лебедева, уехавшее на месяц раньше.

Олени, низко опустив головы, осторожно шлёпают ногами по холодной воде. Скрипят размокшие лямки, шуршат полозья, прорезая снежницу. Нарты кренятся, исчезают в ямах, как лодка в волнах. Вода захлёстывает груз, затягивает ледяной коркой ящики, тюки.

Идём очень медленно и тяжело. Луна запаздывает, в ущелье темно – ни гор, ни берегов не видно, будто всё провалилось и осталась только почерневшая наледь.

Олени всё чаще останавливаются передохнуть, но проводники энергичным криком заставляют уставших животных тянуть нарты дальше. У меня промокли унты, ноги мёрзнут, встречный ветер обжигает лицо, нет сил терпеть, а конца пути так и не видно.

Но вот впереди посветлело. Между расступившимися отрогами обозначилась долина, заросшая лесом. Тут-то и закончилась наледь, вытекавшая из боковой лощины.

Мы выезжаем на сухой лёд, радуемся – теперь, кажется, можно отдохнуть и погреться. Обоз останавливается на краю леса, в русле реки.

Распряжённые олени не идут кормиться, они ложатся на лёд. Улукиткан ласковым голосом поднимает их и угоняет в темноту.

Мы разжигаем костёр, утаптываем снег, ставим палатки. Хочется скорее напиться чаю, забраться в спальный мешок и уснуть. Каким сладостным бывает сон после такого физического напряжения!

Василий Николаевич Мищенко ещё долго хлопочет. Он сделал подстилку собакам, настругал щепок, чтобы утром разжечь огонь, нарубил на завтрак мяса.

Какие-то неясные звуки доносятся из палатки проводников. Но скоро всё стихает. Крепко спит тайга. Сонно мигают звёзды.

Меня разбудил вой Бойки. И тотчас раздался голос Василия Николаевича:

– Поднимайтесь, вода!..

Вскакиваем. Геннадий зажигает свечку. Видим – снег в палатке потемнел, под печкой течёт ручей. Быстро одеваемся, свёртываем постели, собираем вещи. Василий Николаевич уже рубит лес.

– Нарты пропадай! – кричит Улукиткан, и слышно, как он чавкает ногами по размокшему снегу, кого-то ругает на своём языке.

За горами сочится рассвет. Густая наледь, прорвавшаяся по Купуринскому ущелью, грозной лавиной ползёт через лагерь, прикрывая правым крылом боковое ущелье и отрезая нам путь к береговым возвышенностям. Олени остались где-то на противоположном берегу. Привязанные к кустам собаки визжат, взывая о помощи. Геннадий держит в руках батареи от рации, не зная, куда их положить – кругом вода.

Мы с Лихановым бросаемся на помощь Василию Николаевичу. Нужно немедленно спасать груз, иначе образовавшийся возле нас затор прорвётся и унесёт его вместе с нартами. Но вода уже так поднялась, что заливает за голенища сапог. Ноги коченеют. Делаем настил на четырёх пнях и сообща перетаскиваем на него палатки, постели, собак.

…Уже день. Всех нас приютил настил. На верёвке, протянутой над нами, висят мокрые постели, портянки, одежда. Груз свален горой. Василий Николаевич помешивает варево в котле, отбрасывая в воду накипь. Геннадий сушится. Он сидит в тёплом белье, вытянув к печке руки с мокрыми штанами. Его голова беспомощно клонится на грудь, штаны горят, но руки, словно закоченевшие, продолжают держать их возле печки.

– Горишь! – кричит Мищенко.

Геннадий пробуждается, тычет штанину в воду меж бревен и засыпает.

Старики пьют чай. У каждого из них эмалированный чайник. Заваривают крепко, дочерна, и пьют только свежий.

Ко мне подошла Бойка.

– Что, собака, жаловаться пришла? Или непогоду чуешь?

Умное животное ластится и печальными глазами смотрит на меня.

Наледь пухнет и жидким тестом расползается по ущелью.

На крутом правобережном склоне пасутся олени. Куда-то на кормёжку летят стайки мелких птиц.

– Я думаю, наше дело хорошо, – говорит Улукиткан, – вода близко, мясо варим, чай пьём, работа нет, всё равно что бурундук в норе, – громко смеётся.

Он за свою долгую жизнь, вероятно, не раз отсиживался у наледи, боролся с пургой и попадал в более сложную обстановку. Жизнь приучила его ничему не удивляться.

…День проходит удивительно скучно.

Наконец, солнце падает за высокий хребет. Пламень в печке перебирает сушник. Каждый погружён в свои думы. Тоскливо, оттого что ограничены движения, мысли прикованы к этой проклятой наледи, преградившей нам путь.

По ущелью разливается густой сумрак, окутывая осыпающиеся скалы седой дымкой. Одиноким огоньком загорелась на юге звезда. Потянула холодная низовка. Ночь прикрыла ущелье. Мы сидим вокруг накалившейся докрасна печки.

Улукиткан затянул жалобную эвенкийскую песню. Ему, видно, невмоготу томительное молчание, и он тянет свою песню долго, однообразно, на одной ноте, перебирая высохшими губами непонятные нам слова.

– О чём ты поёшь, Улукиткан? – спрашиваю его.

– Эко не знаешь! Эвенкийской песни постоянный слова нету, каждый раз новый. Что сердце чувствует, что глаз видит, что ухо слышит, о том поёт.

Укладываемся спать. Проводники располагаются возле печки, Мищенко и Геннадий зарываются между тюками, а я забираюсь в спальный мешок и, скорчившись между собаками и крайними бревнами настила, пытаюсь, но не могу уснуть.

На голову текут бледные лучи звёзд. Звёзд становится всё больше, они горят всё ярче, словно торопятся воспользоваться темнотой до появления луны. Чёрные силуэты скал, похожие на древних старцев, склонились над нашей стоянкой. Всё сковано холодным дыханием северной ночи. Тихо. Только наледь бурчит, лениво переваливаясь по колоднику, да в лесу рождаются глухие стоны, и тогда кажется, что кто-то бесшумно бродит возле настила.

Утром всех нас будит Улукиткан:

– Наледь кончилась, олень сам сюда идёт.

Я пока ничего не вижу, но слух улавливает мелодичные звуки, просачивающиеся сквозь лес. Это бубенцы на оленях мирно перекликаются в утренней тишине.

Вода где-то выше нашей стоянки промыла проход и ушла в русло, оставив после себя нетолстую корку ноздреватого льда.

Один за другим появляются олени. Улукиткан достает из потки[20] замшевую сумочку величиной с варежку, с прикреплёнными по краям когтями медведя, рыси и белохвостого орлана. Он трясёт ею в воздухе, и когти, ударяясь друг о дружку, издают дребезжащий звук. Услышав его, животные бросаются к настилу, лезут наверх, вытягивают черноглазые морды. Старик щепотками достает из сумочки соль, кладёт под губу каждому оленю и, улыбаясь, что-то шёпотом рассказывает им на своём языке.

Василий Николаевич возится у печки – готовит завтрак. Остальные берутся за топоры, вырубают из-подо льда нарты, очищают полозья и укладывают груз. У всех одно желание: скорее бы вырваться из этой западни!

Через два часа мы готовы продолжать путь. Улукиткан по-хозяйски проверяет упряжки на оленях и грустным взглядом осматривает ущелье, словно впереди, за крутым поворотом, нас ожидает ещё большая неприятность.

– Однако, надо скоро ходи, сколько сила олень хватит: близко корма нет, – говорит старик, выводя пару оленей.

За ними выстраиваются остальные. На месте стоянки среди заиндевевших елей и скал остаются настил да надпись на свежем пне о нашей вынужденной стоянке.

Олени дружно бегут вперёд, и снова мы слышим подбадривающий голос Улукиткана:

– Мод… мод… мод…

Наш путь, как и два дня назад, идёт по дну Купуринского ущелья, сдавленного цепью полуразрушенных гор. Уж очень мёртво и тесно в этой щели! Но скоро нагрянут потоки горных вод, взревут пробудившиеся пороги, обдавая густой пеной валуны и чёрные скалы, ещё неприветливей станет в ущелье от несмолкаемого рёва разбушевавшейся реки. Но сейчас здесь спокойно. Весело заливаются бубенцы на передних упряжках. Дружно стучат копытами олени. Поют полозья. Кажется, ничто не омрачает сегодняшний день.

Улукиткан, однако, с беспокойством поглядывает на горы и всё настойчивее поторапливает оленей. Когда животные, устав, замедляют ход, он соскакивает с нарт и бежит рядом с ними, мелко перебирая ногами по льду. «Надо скоро ходи, сколько сила олень хватит», – вспоминаю я его слова.

А погода неожиданно изменилась. Вихрем врывается в ущелье ветер, мешает движению оленей.

Теперь едем по замёрзшей наледи шагом. Чем выше поднимаемся, тем тоньше становится лёд, прикрывающий пустоту, образовавшуюся после исчезновения воды. Олени и нарты начинают проваливаться. Караван разорвался, участились остановки. Ноги передних оленей стали кровоточить.

– До корма далеко? – спрашиваю я Улукиткана на одной из остановок.

– Далеко… Эко худой дорога! Однако, не дойдём.

Он устало присаживается на корточки возле нарт.

Олени топчутся на месте, намереваясь лечь, но под ногами дробный лёд.

– Может, передохнём часа два?

– Отдыхай не могу, сегодня тут ходи худо, а завтра совсем не пройдём, – отвечает Улукиткан, вскакивая, словно пробуждаясь от дремоты.