Григорий Федосеев – Том 1 (страница 70)

Среди расщелин и даже в холодных, никогда не отогреваемых солнцем местах растут рододендроновые. Они селятся под обломками скал, на россыпях, но непременно там, где есть хотя бы горсточка почвы.

В подгольцовой зоне хребтов находит себе приют кабарга, там живет бессчетное количество медведей, сокжоев и очень много изюбров. Для всех них природа создала исключительно благоприятные условия. В течение всего лета по мере таяния снегов появляются на горах все новые и новые лужайки зеленой травы. Звери идут за снегом и, питаясь сочными кормами, поднимаются все выше и выше, и в августе их часто встречаешь в альпийской зоне. Помимо прекрасного корма, там всюду природа разбросала минеральные источники и солонцы, охотно посещаемые дикими животными.

В одном из левобережных ущелий Белой мы наткнулись на большое количество следов изюбров и сокжоев. Наше предположение, что этим ущельем звери пользуются, кочуя с вершины Агула к Белой, оказалось ошибочным. Диких животных привлекал тухло-кислый источник, к которому нас и привели следы. Источник просачивался по щелям почти горизонтальной скалы. На ней мы увидели пять воронок, глубиною более дециметра, с тщательно отполированными стенками и доверху наполненных водою. Казалось, что кто-то нарочно выточил их, иначе — как могли образоваться в монолитной скале эти совершенно одинаковые чашки.

— Мне кажется, что это гнезда более мягких пород, когда-то вкрапленных в скалу и позже размытых водою, — сказал я Прокопию.

Тот двинул плечами и продолжал рассматривать воронки.

— А знаешь, я думаю, что их вылизали изюбры.

Я удивился.

— А вот, присмотрись хорошенько, ведь чашки-то по размеру как раз по мордочке зверя, к тому же они образовались там, где больше поступает воды.

Может быть, Прокопий был и прав. Если тысячелетиями изюбры пили воду из тех мест на скале, где ее можно было всасывать непрерывными глотками, то в таком случае они, несомненно, могли губами «выточить» и отполировать углубления. Этот вывод напрашивается еще и потому, что все чашечки были поразительно похожи друг на друга, будто были сделаны одним мастером.

Пересекая одну из разложин правобережного хребта, мы увидели хорошо наторенную тропу и были удивлены странной находкой. На тропе лежал изюбровый помет необычного красноватого цвета. Шарики помета были настолько гладкими, будто отполированными.

— Да ведь это чистейшая глина, — удивленно произнес Прокопий, рассматривая шарики.

Я не поверил и попытался разломить, но увы, шарик оказался крепко сцементированным и состоял из красной глины, без примеси растительного корма.

— Неужели изюбр ест глину? Вот чудо, никогда не слышал, — продолжал удивляться Прокопий.

Мы пошли тропою, рассчитывая, что она поможет нам найти разгадку. Километра через два к ней присоединилась еще одна тропа, и скоро она привела нас к подножью тупого отрога. Еще не доходя до него, мы увидели красную полоску обнаженной глины, опоясывающую отрог. Это были солонцы. Туда со всех сторон тянулись тропы, а вокруг нее все было взбито, не росли ни кусты, ни трава. Сама же глина была изрыта лунками. На пыльной земле мы видели совсем свежий отпечаток копыт изюбров. Нам это казалось странным; красная глина встречается там всюду, а в некоторых местах из нее сложены даже горы, но ее никто не ел. Эта же глина, видимо, в своем составе имела соль, что и привлекало изюбров.

День заканчивался. Ради любопытства мы тогда решили провести ночь у солонцов. Старый кедр, растущий внизу, у самого излома отрога, прикрыл нас своей густой кроной, а маленький скрадок позволил нам незамеченными наблюдать за солонцами. За короткую июньскую ночь солонцы посетило восемь зверей различных возрастов. Удивительную осторожность проявляли они, появляясь на солонцах. Кого же звери боятся? Это на первый взгляд странное поведение животных объясняется просто: если их там не тревожит человек, зато медведи не дают покоя. Они очень часто посещают природные солонцы с намерением полакомиться маралятиной, и иногда это им удается.

В эту ночь мы наблюдали семейство маралов. Еще не успело солнце скрыться за макушками гор, как к нам в скрадок прикатился камешек. Мы насторожились и стали внимательно следить за склоном отрога. Не более как через минуту оттуда скатилось еще несколько камешков, и мы увидели выше солонцов быка марала. Он находился от нас метрах в восьмидесяти, что позволяло осмотреть его даже при вечерних сумерках. Его голову украшали строго симметричные десятиконцовые панты. Он был одет в летний рыжий наряд и казался словно выточенным.

Зверь осмотрел внимательно место, затяжными глотками втянул воздух, улавливая в нем подозрительный запах, а затем осторожно спустился к солонцам. Теперь его внимание было сосредоточено на лунках, выеденных изюбрами по всему склону горы. Он запускал глубоко в яму голову, но, видимо, панты не позволяли ему добраться до глины. Он поворачивал их то в одну, то в другую сторону, прижимал к спине, причем делал это осторожно, стараясь ничем не задеть их. В это время, как я уже говорил, панты болезненно-чувствительны, и зверь бережет их от ушиба и царапин. Но вот он стал на колени и, повернув к нам зад, прикрытый желтым фартуком, стал есть.

Мы сидели затаив дыхание и страшно сожалели, что так быстро гасла вечерняя заря. Вдруг изюбр всполошился. Он вскочил и замер, причем в такой позе, которая позволяла ему мгновенно отскочить от солонцов и спасаться бегством. Зверь стоял вполоборота к горе, а голова была повернута вправо, откуда он, видимо, ожидал опасности. Вот он вытянул морду и потянул в себя воздух. Еще раз, но короче, и только тогда напряженность заметно ослабла. Бык повернулся всем корпусом вправо и стал ждать.

Словно привидение, там, неизвестно откуда, появилась самка. Это было грациозное животное, которым можно было только любоваться. Голова, ножки, даже бесшумная походка — все в ней вызывало восхищение. Звери какую-то долю минуты стояли неподвижно, осматривая друг друга, затем оба сразу подошли к одной лунке.

Самка стала копытить и есть солонец. А бык стоял рядом и продолжал осматривать ее. Мы так внимательно следили за ними, что и не заметили, как у солонцов появился третий зверь — маленький теленок. Возможно, он проделывал свою первую прогулку и не видел еще других зверей, вот почему присутствие постороннего зверя вызвало у него большое удивление. Не меньше был удивлен и бык появлением себе подобного малыша. Их взгляды встретились, и они оба замерли. Один — огромный зверь, в расцвете сил и красоты, а второй крошечный, еще ничего не знающий, кроме материнской ласки, стояли друг против друга. Меньший первый нарушил напряженную минуту. Он робко подался вперед, намереваясь обнюхать незнакомца. Большой зверь шагнул вперед к малышу и явно угрожающе потряс рогами. На теленка этот жест не произвел никакого впечатления. Он потянулся ближе, все с тем же намерением обнюхать быка. Тот вдруг растерялся и стал пятиться назад, затем опустил голову и подставил рог, но не ударил им, а осторожно, почти нежно, коснулся теленка. Малыш удивленно насторожил уши и долго смотрел в упор на быка. Но любопытство победило: он обошел зверя с другой стороны и, когда тот подставил ему второй рог, боязливо обнюхал его и стал добираться до морды.

За это время самка наелась глины и, не задерживаясь, тронулась вместе с малышом на верх отрога. Следом за ними пошел и бык. Он на ходу вытягивал шею, пытаясь обнюхать крошечного зверя. Мы видели, как тот вдруг повернулся к нему и тоже угрожающе потряс головой, но у него это получилось так неловко, что мы с Прокопием рассмеялись.

…Когда мы на второй день подходили к своему лагерю, вечерело, на тайгу легла прохлада, исчез гнус и стало легко-легко. Идущий впереди Прокопий вдруг остановился и, схватив меня за руку, показал на угол поляны. Там паслась с теленком лосиха. Животное услышало нас раньше, чем мы заметили ее. Вытянув шею, она следила за нами. Подражая ей, в такой же позе стоял рядом теленок. Мы вышли на поляну и, не задерживаясь, продолжали свой путь.

— Тпру-нь… тпру-нь… тпру-нь… — кричал Прокопий, но звери — ни с места! Так и остались они там на поляне.

Три дня, которые мы провели, исследуя этот район, оставили у нас неизгладимое впечатление от красоты и мощи первобытной саянской природы.

В лагерь мы вернулись поздно вечером и утром, не задерживаясь, ушли вверх по Кинзилюку. Погода на редкость благоприятствовала нам, мы торопились, еще день-два — и могут появиться самолеты.

После отъезда Мошкова прошло много дней. Все заметно стали молчаливее, реже и реже слышались шутки. Я смотрел на товарищей и все больше беспокоился. Уже пять дней как Алексей перестал выдавать нам ту мизерную порцию хлеба, которой он еще баловал нас до этого. Правда, мяса у нас было достаточно, но мы еще не привыкли есть его без соли. Повар варил хороший суп из черемши и жирной изюбрятины, но он до приторности был пресным. Мы тогда ели сырую печенку и мозг из костей. Но больше всего выручала черемша. Благодать, что она растет всюду по Саянам и не только на дне долин, но встречается сплошными зарослями даже на крутых склонах и выше границы леса, у белогорий. Более или менее охотно мы ели мясо с кислыми ягодами жимолости. Кислота отбивает пресноту.