Григорий Федосеев – Том 1 (страница 20)

— Баня готова, можно мыться, — услышал я вдруг голос Павла Назаровича. Старик стоял у костра уже с бельем. Я не стал его задерживать, и через несколько минут мы спустились к реке.

На берегу шла стирка: одни намыливали, другие кипятили, полоскали и развешивали белье, одевая каменистый берег реки в цветной наряд. Несколько выше стояла окутанная паром баня. Она была небольшого размера, состояла из ванны, парной и, как ни странно, весила всего шестнадцать килограммов.

Многие любители бани, конечно, не поверят тому, что в нашей походной бане можно прекрасно париться. Я не собираюсь оспаривать первенство прославленной сибирской бани, но тем не менее не хочу принижать достоинство и нашей походной. Чтобы не быть голословным, приведу пример с Павлом Назаровичем, сибиряком, не признающим никакой бани, кроме как «по-черному», в которой, по его мнению, человек «может выгнать из себя любую хворобу».

Наша баня — это обычная палатка, только ставили мы ее несколько выше, чтобы свободнее было. Раздевались на берегу. Павел Назарович все время недоверчиво посматривал на баню, затем снял заранее припасенный, висевший на колышке, веник и несмело вошел внутрь. За ним вошел и я.

Баня была устроена на песке. В середине, с левой стороны, вдоль борта палатки была вырыта яма, глубиною полметра и длиною полтора метра, она была покрыта брезентом и налита водою — это ванна. Справа, также вдоль борта палатки, был сделан помост, высотою полметра — это полок для парящихся, а между ванной и полоком горой сложен булыжник — это каменка. Прежде чем ставить палатку и ставить помост, этот булыжник обкладывают дровами и жгут до тех пор, пока камни не накалятся до предела, — вот и все несложное устройство походной бани.

В бане старик ощупал полок, облил веник кипятком и смело плеснул на камни. Будто вздрогнула каменка, и вырвавшийся пар влажным жаром заполнил баню. Но старик не унимался и продолжал плескать. Зашипели раскаленные камни, стали лопаться, трещать. Все жарче и жарче становилось в бане. Я не выдержал и присел на землю, а старик, окутанный плотным паром, тихо покряхтывал, видимо, выражая этим свое удовольствие. Терпеть дальше не было сил. Я отстегнул вход палатки и выскочил наружу. Павел Назарович лег на полок и стал немилосердно хлестать себя веником.

— Кто там есть живой, поддайте пару, — вдруг закричал он ослабевшим голосом.

В наступившей тишине мы слышали, как он свалился в ванну, а затем стал приподнимать боковой борт палатки. Вначале там появились ноги, но кверху пятками, и, наконец, показался весь Павел Назарович. Усевшись на песок, старик проговорил:

— Век прожил в тайге и все маялся без бани. Живой вернусь домой — непременно устрою такое заведение. Уж и потешу я наших стариков, ведь без примера, ей-богу, не поверят!

После того как Павел Назарович был одет, Курсинов отвел его под кедр и уложил в постель. В бане долго еще слышался оживленный разговор купающихся.

Находясь долгое время в тайге, горах, особенно рад бываешь встрече с человеком. Всегда хочется отметить такую встречу чем-то приятным, и мы часто «угощали» своих гостей баней, и это приводило их буквально в восторг. Надо сказать, что многие путешественники — геодезисты, географы, геологи, путейцы и даже охотники — лишают себя большого удовольствия, не пользуясь такой баней.

Все принарядились, повеселели, лагерь принял праздничный вид.

Завтрак по случаю Первого мая состоялся несколько позже и был необычным по содержанию.

Было приятно сознавать, что и мы смогли устроить себе отдых в этот знаменательный день. Правда, его мы отпраздновали своеобразно, по-таежному, но единое чувство радости связывало нас со всеми гражданами Родины.

…Днепровский упорно настаивал на том, что надо идти разыскивать задавленного собаками медведя.

— Не пропадать же салу, в хозяйстве оно пригодится, — повторял он свой довод.

Я дал согласие, и мы стали собираться. Стоило только мне взяться за штуцер, как Левка и Черня всполошились.

На лодке мы спустились до порога и берегом дошли до старой стоянки. Там, по-прежнему, стояли колья от палаток и у огнища лежали концы обугленных дров. Все это еще много лет сохранится в том виде, в каком было оставлено нами, и попавший в эти места человек узнает о пребывании здесь экспедиции.

— Куда идти? — невольно вырвалось у меня. Собаки тоже вопросительно посматривали на нас, еще не понимая, почему их держат на сворах и чего от них хотят. Не зная способности наших лаек, посторонний человек наверняка сказал бы, что наше предприятие кончится неудачей. Где искать оставленного собаками медведя? Пойди мы вправо — собаки будут рваться вперед; сверни влево — то же. В каком бы направлении мы ни пошли, туда же будут тянуть нас Левка и Черня. Как же заставить их вести к медведю, если мы не знали направления, каким собаки возвращались вчера в лагерь?

Когда Черне и Левке не удается с первого наскока задержать зверя, они обычно гоняют его до тех пор, пока добьются своего или сами выбьются из сил. Иногда зверь проявляет удивительное упорство и уводит собак очень далеко, путая свой след по гарям, по чаще, однообразным белогорьям, но, куда бы ни зашли собаки, они не собьются с пути, возвращаясь на табор, — это одна из самых замечательных способностей лайки. Они никогда не ходят напрямик, а возвращаются своим следом, повторяя в обратном направлении весь путь.

Точно определить, откуда вчера вернулись Черня и Левка к стоянке, можно было только по их следам, которые около реки исчезли вместе со снегом. Но мы не сомневались, что и в данном случае собаки оставались верными своей привычке и возвращались «пятным»[2] следом.

Чтобы убедиться в правильности наших предположений, мы прибегли к испытанному способу. Днепровский с Левкой направился к трупу Чалки и далее на увал, придерживаясь направления, каким собаки гнали медведя, а я остался на месте, чтобы понаблюдать за поведением Черни. Если бы мы ошибались, то Черня равнодушно отнесся бы к уходу Левки, но сейчас оказалось не так. Только Прокопий и Левка отошли, как Черня вдруг забеспокоился, стал нервно переставлять ноги, не отрывая глаз, следя за ними. Его возмущение росло тем больше, чем дальше они уходили. Он рассуждал по-своему, по-собачьему: «Левку повели кормить, а разве я меньше его голоден?» Нужно было посмотреть на Черню, когда Днепровский и Левка скрылись. Обиженный несправедливостью, он стал тянуть меня вперед, визжать, выражая этим свое негодование. В Черне проснулась звериная жадность и собачья ревность: это нам и нужно было. Через десять минут я догнал Прокопия, и Черня, натягивая поводок, потянул меня вперед. Стоило только ему опередить Левку, как ревность прошла. Он шел уверенно, повеселев, не переставая помахивать хвостом.

Черня был старше Левки на два года. Они были братьями по матери. Первый, несмотря на свой сравнительно небольшой возраст, имел богатый опыт и не зря считался хорошей зверовой собакой. Левка же уступал не только в возрасте и сноровке, но и в характере. Черня был кобель ласковый и в работе темпераментный, тогда как Левка отличался нахальством и грубостью, но работал по зверю азартно, был бесстрашным в схватке с медведем, за что мы его любили и многое ему прощали. В критическую минуту, когда нужно было прибегнуть к помощи собаки, мы всегда имели дело с Черней. С ним было легко «договариваться», он быстрее, чем Левка, понимал, чего от него требуют.

Все сильнее натягивая поводок, Черня вывел нас на увал, и там мы узнали, что идем не собачьим следом, а своим, явно видимым на нерастаявшем снегу. Стало ясно: возвращаясь вечером, собаки наткнулись на наш след и вышли им к стоянке, выбросив из своего пути большую петлю. Всякое сомнение исчезло, и мы прибавили шагу.

Который раз, следуя за Черней, я восхищался его работой. Какое скрытое чувство руководит собаками, когда они, с поразительной точностью, восстанавливают свой путь спустя много времени? Какое поразительное чутье и какая память должны быть у них, чтобы не сбиться, проводя нас по чаще, по завалам или хребтам? Иногда Черне приходилось вести нас за десятки километров к убитому зверю, делая по пути бесконечные петли и зигзаги, много раз пересекая один и тот же ручей. И не раз, когда он уводил меня слишком далеко, закрадывалось сомнение в правильности пути. Я останавливал собаку и раздумывал: не вернуться ли назад? Но когда мой взгляд встречался со взглядом Черни, я терялся. А он словно говорил: «Неужели ты сомневаешься и не видишь, как хорошо заметны приметы? Вот перевернутая моей лапой палочка, а здесь я прыгал через ручей и помял траву. А запах? Неужели и его не чувствуешь, а ведь он хорошо ощутим даже среди более сильных запахов…»

Я не выдерживал его умного взгляда, полного уверенности, и сдавался. Черня, натягивая поводок, шел вперед и вел меня за собою.

Как же было не удивляться и в этот раз, когда он вел нас к медведю. Ведь вчера мы с Прокопием шли на табор по снегу, а так как и после этого он сыпал еще долго, то к моменту возвращения собак наши следы, безусловно, были занесены им. Если Левка и Черня тогда еще улавливали на снегу наш запах, то с новым снегом, кажется, все должно было исчезнуть. Но в действительности бывает не так. Лайка с хорошим чутьем улавливает запах зверя или человека спустя даже два дня, тем более, если они идут тайгою и оставляют этот запах не только на земле, но, главным образом, на ветках, на листьях, на коре деревьев, к которым они случайно прикасаются. Когда же собакам приходится восстанавливать путь спустя более продолжительное время, то безусловно ими руководит память, способная запечатлеть все мелочи в окружающей их обстановке.