Григорий Федосеев – Смерть меня подождет (страница 2)
– Удивляюсь тебе, Трофим, – возразил я. – Шестнадцать лет прошло с тех пор, как ты ушёл от преступного мира. Пора о нём забыть.
– Легко сказать – забыть! Это ведь не папироска: выбросил, как выкурил. Прошлое присосалось, как пиявка. А слово «вор», кто бы его ни произнёс, бьёт до сих пор. Но ведь я столько же виноват в своём прошлом, сколько и в своём рождении. Меня семилетним мальчишкой подобрали чужие люди. Они сделали из меня вора и вором толкнули в жизнь. Тогда, ещё в трущобах, я где-то в глубине сознавал, что не этого мне надо. Но разве просто уйти от привычной среды, подавить в себе неравнодушие к чужим вещам, научиться иначе думать? И всё же я ушёл. А вот забыть прошлое не смог. Так и кажется: иду я сбоку жизни, спотыкаюсь на ухабах, как незрячий мерин, знаю, что меня никто не упрекает, мне открыты все дороги. Чего же не жить спокойно? Так нет! Скажите, кому, как не злой судьбе, нужна была наша встреча с Ниной? Она напомнила мне о прошлом и надсмеялась, и оттолкнула меня потому, что я бывший вор и могу теперь скомпрометировать её.
– Ты не прав, – перебил я его. – Нина любит тебя, и её не смущает ни её собственное, ни твоё прошлое, но ты знаешь: она не может стать твоей женой. При всей моей привязанности к тебе, Трофим, я должен сказать: Нина поступила правильно. Тебе нужно жениться на другой. Разве мало хороших девушек у нас? А насчёт того, что идёшь сбоку жизни – неверно. Убеждаешь себя в ложном. Что с того, что твоя дорога вначале шла по ухабам? Всё это уже давно позади. Сейчас у тебя интересная работа. Ты любишь жизнь, и не во имя ли её столько пережил? Я не узнаю тебя, Трофим! Может, действительно, задержаться дня на два с вылетом?
– Нет, полечу, мне нужно скорее в тайгу!
– Боюсь, поедешь с таким настроением, рисковать начнёшь и потеряешь голову.
Трофим молчал, сдерживая волнение.
– Ложись-ка ты лучше спать. Утро вечера мудренее!
– Да, скорее бы рассвело… Знаете, чего мне хочется? – вдруг сказал он, повернувшись ко мне. – В пороги, на скалы! Ломать, грызть зубами, кричать, чтобы всё заглушить! Вы же не знаете всего моего прошлого… – Он встал и бесшумными шагами отошёл от кровати.
В комнате наступила тишина. Ветер хлопнул ставней, и отдыхавшая на диване кошка поспешно убралась за перегородку. Я чувствовал, как тяжёлыми ударами пульсирует в голове кровь. Трофим стоял спиной ко мне, заломив за затылок руки и устало опустив взлохмаченную голову.
– Об одном я никогда тебя, Трофим, не спрашивал… Скажи, ты когда-нибудь встречался с главарём вашим, с Ермаком, после того, как пришёл к нам?
Он не ответил, и мне показалось, что я ни о чём и не спросил, а только подумал.
У соседей проскрипел хриплым голосом петух. В окна робко заползало утро.
– Скоро за нами подъедет машина… Я пойду домой, у меня ещё не всё собрано, – сказал Трофим. – А вас прошу, не спрашивайте меня больше про Ермака.
– Странно… Оказывается, у тебя есть какая-то тайна, которую ты скрываешь от меня… Хорошо, забудем наш сегодняшний разговор, и я больше никогда тебе не напомню о нём… Иди, собирайся!
На розовеющем востоке нарождалось солнце, и навстречу ему плыло по небу свежее, как зимнее утро, облачко. Город просыпался медленно. Нехотя перекликались петухи. У реки тяжело пыхтел локомобиль. Из труб высоко-высоко тянулись белые столбы дыма.
У самолёта собралась толпа провожающих. Шум, смех. Чувствовалось, что все живут одними мыслями, желаниями, одной целью. Приятно смотреть на этих людей, уже готовых покинуть жилые места, чтобы там, в далёкой тайге, схватиться с дикой природой.
Королёв повеселел. Его лицо, округлое, усеянное рябинками. Отъезжая, он верил, что в тайге не будет одинок. В беде ему всегда придут на помощь. Тому, кто испытал верность друзей, кто знает настоящую дружбу, тому легче живётся.
До отлёта остались минуты. Машина загружена. Экипаж на местах, но люди ещё прощаются. Все говорят одновременно, понять ничего нельзя. Королёв вырвал из толпы Пугачёва, обнял и, не выпуская из своих объятий, сказал, обращаясь ко всем:
– Спасибо вам! Я счастлив, что имею таких друзей!
Вдруг чихнул один из моторов и загудел, бросая в нас клочья едкого дыма. Тотчас заработал второй, и самолёт забился в мелкой нетерпеливой дрожи. Отлетающие заторопились.
Я прощался с Трофимом последним.
– Приедете ко мне в этом году? – спросил он, пряча свой взгляд где-то в складках моей шубы.
Лёгкая тень скользнула по его лицу – вероятно, вспомнил наш ночной разговор.
– Не обещаю. Скорее всего – на инспекцию к тебе нагрянет Хетагуров. Ему ближе.
Мы крепко пожали друг другу руки.
Лучи поднявшегося солнца серебрят степь, узкой полоской прижавшуюся к горе. В берёзовой роще жёсткий ветер веет сыпучий снег.
Самолёт, покачиваясь, вышел на дорожку. Моторы стихли в минутной передышке, потом взревели, и машина, пробежав мимо нас, взлетела. Через несколько минут она потерялась в синеве безоблачного неба…
В штабе остаётся всё меньше народа. Мы торопимся до наступления распутицы разбросать все подразделения по тайге. Главное – не упустить время, использовать полностью неожиданно наступившие хорошие летние дни.
Двадцать шестого марта пришёл и наш черёд. Мы должны будем весну провести у топографов на Удских марях. Со мною Василий Николаевич Мищенко – вот уже четырнадцатый год мы не разлучаемся – и Геннадий Чернышев – радист, тоже не новичок в тайге. У нас давно всё готово, проверено, упаковано. Сознаюсь, с удовольствием покидаю штаб со всей его канцелярией, сводками, телефонными звонками, озабоченными лицами штабных работников и обормотом-котом, наблюдающим мир из окна бухгалтерии. Иное ждёт нас там, в глуши лесов, манящих к себе своей загадочностью.
Мы должны попасть на озеро Лилимун, где нас ждёт топограф Михаил Закусин со своим подразделением, и оттуда с ним уйдём в первый маршрут к Чагарским гольцам.
И вот мы летим над тайгой. Кругом зима – ни единой проталины, пустынно. Самолёт набирает высоту, отклоняется, идёт на юго-восток. За равниной вздыбленные горы. На их каменных уступах, у их подножий клубятся облака, и лишь пологие гребни, поднятые титанической силой земли к небу, облиты солнцем. Облака движутся, меняют свои мягкие очертания, остаются позади. За горами тайга, накинутая ворсистой шубой на холмы – тоже остаётся позади. Её сменяет широкая равнина, вся в брызгах озёр, исполосованная витиеватыми прожилками рек и прикрытая щетиной сгоревшего леса. В центре равнины лежит ледяной плешиной озеро Лилимун, огромное, окольцованное тёмно-зелёной хвоей.
Машина теряет высоту, быстро приближается к ледяному полю озера. Где-то на противоположном берегу вспыхивает сигнальный дымок: нас заметили. Ещё две минуты, и мы видим на снежной белизне посадочный знак, выложенный из еловых веток.
Нас встречают знакомые лица, голоса. На берегу под охраной чащи стоят палатки, лежит груз, и оттуда наносит каким-то вкусным варевом. Как всё это знакомо, близко и дорого!
Мы быстро и весело разгружаемся. Но больше всех довольны собаки – Бойка и Кучум. Они носятся по косе, лают и, наконец, исчезают в тайге.
Михаил Закусин приглашает экипаж самолёта в палатку.
– В городе вас таким обедом не угостят. – убеждает он. – Даже заправскому повару не приготовить так вкусно! К тому же, учтите, у нас всё в натуральном виде, объёмное. А какой воздух, обстановка – куда там вашему ресторану!
– Напрасно ты, Михаил, уговариваешь, мы ведь не из робких, – отвечает командир Булыгин. – Знаем ваши таёжные прейскуранты, умышленно сегодня не завтракали. Пошли!
В палатке просторно. Пахнет жареной дичью, свежей хвоей, устилающей пол, и ещё чем-то острым.
– Откуда это у вас петрушка? Зелёная – и так рано! – удивляется Булыгин, пробуя уху.
– Обращайтесь к Мищенко, он у нас мичуринец. Даже тропические растения выращивает в походе, – сказал Закусин, рассаживая гостей.
– Он наговорит – на берёзе груши! – отозвался Василий Николаевич. – Ей-богу в жизни не видел тропического дерева. В прошлом году на Саяне был, лимон в потке[1] сгнил, а одно зёрнышко проросло – жить, значит, захотело. Дай, думаю, посажу в баночку, пусть растёт. Ну и провозили лето в потке на олене, а теперь лимон дома на четверть метра поднялся. А петрушки от прошлого года осталось немного, вот я и бросил щепотку в ушицу. Травка хотя и сухая, но запах держит куда с добром!
Через час самолёт поднялся в воздух, махнул нам на прощанье крылом и скрылся с глаз.
Ну, вот мы и на пороге новой, давно желанной, жизни!
До вечера успели поставить ещё одну палатку, заготовить дров и установить рацию.
День угасал. Скрылось солнце. Отблеск вечерней зари лёг на лагерь, на макушки тополей и вершины гор, но мало-помалу и этот свет исчез. Появилась звезда, потом вторая, и плотная ночь окутала лагерь. К нам в палатку пришёл Закусин. Геннадий, забившись в угол, принимал радиограммы.
– Проводники наши прибыли? – спросил я Закусина.
– Тут где-то на марях живут с оленями, километрах в десяти от озера. Давно ждут вас. Вчера приезжал за продуктами Улукиткан. Ему за восемьдесят перевалило, высох весь. А какой чудесный старичок! Что ни слово, то мудрость житейская. Живая летопись эвенков. Мы тут с ним посидели с полчаса за чаем, и он уехал, а я всё думаю: как может человек в таком возрасте столько хранить в своей памяти? Посуди сам – он мне рассказал подробно, как пробраться отсюда до Чагарских гольцов и к вершине Шевли. «Ты недавно тут был?» – спросил я его. «Что ты, – говорит он, – однако, лет пятьдесят, больше». А рассказывал, будто на карту смотрел. Есть же такие люди!