Григорий Федосеев – Приключения 1974 (страница 83)

На станции я разыскал знакомого железнодорожника и выпытал у него, по какому направлению нас повезут. Когда узнал, что по северному, то едва устоял, так у меня вдруг ослабли от волнения ноги. Ведь это означало, что мы проедем мимо станции Дроновка, от которой до нашей Рудицы всего-навсего каких-нибудь сорок километров по шоссе.

— Только как вы еще проскочите, — с сомнением покачал головой мой знакомый. — Говорят, на том направлении «он» особенно люто прет.

Но меня как-то мало тронули эти его опасения, я думал только об одном — как бы сойти в Дроновке и во что бы то ни стало добраться до Рудицы, чтобы узнать, успели ли мои милые уехать.

Никому я не сказал об этих своих намерениях, знал, что никто меня не поддержит. В моей больной голове стоял мучительный гул, и, словно споря с кем-то, я бормотал:

— В чем тут преступление, если я сойду в Дроновке? Ведь все равно от меня сейчас никакой пользы. А быть может, я успею спасти своих. Помочь им!

Эти мысли так поглощали меня, что я даже не прикоснулся к котелку с кашей, только хлеб на всякий случай сунул за пазуху.

Не знаю, сколько времени я просидел в таком полузабытьи, настораживаясь только тогда, когда поезд останавливался на станциях.

— В Дроновке едва ли остановимся, — донеслись вдруг до меня чьи-то громко сказанные слова. — Разве только раненых подвезут.

«Остановятся или нет, все равно соскочу», — подумал я и стал пробираться к выходу.

На мое счастье, поезд остановился. Не слушая, что кричала мне вслед сестра, я вышел сразу за проводником и, насколько позволяла слабость, трусцой побежал к погруженному в темноту вокзалу. Но это был уже не вокзал, а мертвый скелет его — обожженные стены с провалом вместо двери, с дырами вместо окон. Спотыкаясь, прошел я сквозь него по грудам кирпича и оказался на бывшей привокзальной площади, теперь — пустыре, окруженном обгорелыми трубами печей.

Низкое красновато-черное воспаленное небо слегка побледнело на востоке. Серый зимний рассвет нехотя, словно понимая, что никто ему не рад, занимался над сгоревшим поселком. Вдали как будто дышало широкое зарево, то разгораясь, то ослабевая. Пахло мокрой гарью и несчастьем.

При сложившейся обстановке я не мог рассчитывать на автобус, регулярно ходивший раньше до Рудицы. «Как я доберусь туда?» — лихорадочно билось в мозгу. Невдалеке виднелась небольшая группа военных, суетившихся подле грузовика.

Я подошел к ним поближе. Картина оказалась обычная — привезли раненых и теперь переносили их в наш санитарный поезд.

— Давай живей шевелитесь, ребятки! — поторапливал санитаров пожилой военврач. — Того и гляди налетит.

— А как же с остальными? — послышался взволнованный девичий голос. — Ведь там еще пятеро осталось. Один очень тяжелый — сквозное ранение в правом подреберье. Другие тоже все лежачие. Их под самый конец принесли. Я всех перевязала, но взять не могла — некуда уже было.

— Послать бы за ними машину, — умоляюще проговорил солдат с толстой, большой, похожей на спеленатого ребенка повязкой на правой руке, которую он бережно придерживал у груди. — Это из нашей роты ребята.

— Давайте, товарищи, давайте, идите по вагонам! И без вас как-нибудь разберемся, — рассердился врач, видимо еще не совсем привыкший к своей новой роли. Проводив взглядом последние носилки, он подошел к опустевшей машине и заглянул в разбитое окно кабины.

— Там, Василий Петрович, оказывается, люди остались, пятеро, — виноватым тоном проговорил он.

Шофер молчал, точно не слыша, хотя мне было ясно, что он не спит.

— Еще бы разок съездить нужно, Василий Петрович, — сказал врач и торопливо, как бы стараясь предупредить возражение, зачастил: — Я, конечно, понимаю, вы человек гражданский, не военный. Приказывать вам я не могу, тем более что вы сами ранены, однако обстоятельства таковы, что мы все должны...

— Должны, должны! — в сердцах воскликнул шофер, высовываясь из кабины. — Все мы должны, однако, кто мог, все уж поуехали. Под вас тоже вот состав подали. Один я как проклятый должен мотаться по дорогам туда, сюда. Вы думаете, мне очень приятно будет попасть к немцам? Начальник, уезжая, велел один рейс для вас сделать, а потом гнать машину что есть духу... У меня и в путевом листе так записано...

— При чем тут путевой лист? — устало проговорил доктор. — Подумайте, ведь там же, в Рудице, раненые ждут, надеются...

— В Рудице? — воскликнул я непроизвольно. — Позвольте, товарищ военврач, обратиться. Разрешите мне ехать. Я могу вести машину. Съезжу, привезу раненых куда прикажете, только разрешите! Мне крайне нужно хоть на полчаса побывать в Рудице... Только узнать... а потом я обратно, сюда же...

— А кто вы такой? — спросил нетерпеливо врач, которого уже торопил старшина, прибежавший сказать, что поезд отправляется. — Вы же сами ранены, как я вижу.

— Я танкист... лейтенант. Был ранен, но с машиной справлюсь, — захлебываясь, выпалил я и, уже шагая вслед за торопившимся к поезду доктором, продолжал его умолять: — Прикажите шоферу сдать мне машину, и пусть он с вами едет, если ранен.

— Сам ты поезжай ко всем чертям! — кричал мне вслед шофер. — Ловкий выискался — машину ему сдай!

— Видите, какое положение, — говорил тем временем расстроенный доктор. — По-настоящему я обязан забрать вас с собою, но не тащить же мне вас силой. Договаривайтесь с шофером и поезжайте, если вам так уж необходимо в Рудицу. Когда привезете раненых, найдите у начальника станции нашего санинструктора Савушкина, он их устроит в следующий санпоезд, и вы сами с ним извольте выехать отсюда. Понятно?

Последние слова военврач прокричал на бегу, так как поезд уже тронулся.

Я постоял немного, чтобы унять головокружение, и пошел обратно к машине. Шофер уже выглядывал из нее, поджидая меня.

— Поедешь, так садись! — крикнул он еще издали. — Хоть поможешь раненых погрузить.

Однако, когда я влез в кабину, он не отказал себе в удовольствии еще немного поворчать: «Тоже сказанул! Машину ему отдай!»

Я промолчал, и некоторое время мы ехали молча. Небо в той стороне, куда мы держали путь, становилось все более багровым. Далекая канонада, начавшаяся с отдельных выстрелов, усилилась. Казалось, что где-то там, за кровавым занавесом зарева, десяток мощных молотов куют громыхающую сталь.

— Дают жизни! — озабоченно проговорил шофер, покосившись на меня, и уже приятельским тоном спросил: — Звать-то тебя как?

— Домышев Иван Васильевич, — ответил я и заодно объяснил ему, кто я такой и почему так стремлюсь попасть в Рудицу.

Фамилия шофера оказалась Хоменко. Он попал в Рудицу случайно, проездом. Вез оборудование демонтированного завода. В дороге их колонну обстреляли, он был легко ранен. В Рудице в госпитале, куда он заехал, его перевязали. Может быть, при других обстоятельствах ему пришлось бы полежать на больничной койке, но тут было не до того. Город спешно эвакуировали. Машину его задержали, сбросили с нее груз и вместо него уложили раненых.

Начальник колонны возражать не стал — понимал, что люди ценнее, чем машины.

Так мы и ехали с этим Хоменко, делясь своими заботами. Рассвело уже настолько, что я мог разглядеть его обросшее рыжеватой щетиной грубоватое лицо с узкими щелками прищуренных глаз. На дороге все чаще стали попадаться страшные следы недавних воздушных налетов: трупы людей, перевернутые и сожженные машины. Объезжая одну лежавшую на боку посреди дороги полуторку, мы едва не задавили выползшего из нее человека.

Чтобы обратить на себя наше внимание, он снял с себя шапку, махнул ею, но на большее у него не хватило сил, и он лежал плашмя, с вытянутой рукой, уткнув лицо в снег.

Хоменко затормозил, я подбежал к раненому, приподнял его, как вдруг слышу, он шепчет;

— Домышев! Ты? Слава богу, хоть свой человек! Помоги, брат... В спину садануло, ног не чувствую.

Вгляделся я хорошенько и узнал знакомого фельдъегеря. Действительно, вместе когда-то работали. Тоже, как и я, банковские ценности возил.

— Обожди, — говорю, — сам не подымайся, сил не трать. Я сейчас носилки с машины сниму, и мы тебя, как барина, на них уложим. — И спрашиваю его: — Ты ведь сейчас из Рудицы? Не слышал, как Маша? Выехала или нет?

— Не знаю, — отвечает. — Давно ее не видел. Но учителей как будто всех успели вывезти. Разве только из-за дочурки осталась, хворала она, я слышал.

Сказал он это и точно кинжалом меня проткнул. Все самые страшные опасенья с новой силой обрушились на мою бедную голову. С минуту я даже вовсе ничего не соображал, как будто сознание потерял. Но тут Хоменко подошел, стал тормошить меня за плечо. Я немного пришел в себя, начали мы раненого на носилки укладывать, а он шепчет:

— Я же деньги, Ваня, везу... задержался из-за машины... А тут «мессер» налетел, всех моих перебил, меня вот тоже... Забирай вот документы в сумке, деньги сдашь... Жене скажешь, чтобы... — Но тут его шепот стал вовсе невнятен, по телу пробежала дрожь, и он затих. С трудом подняли мы его на машину, потом заглянули в полуторку, не осталось ли в ней кого живых, но нет, тела шофера и двух фельдъегерей уже окоченели. Под иссеченным осколками брезентом лежало несколько запечатанных мешков. Один из них тоже пострадал. Искромсанные пачки денег валялись на снегу.

— Сколько же здесь? — спросил Хоменко, когда все одиннадцать мешков с бумажными деньгами и двенадцатый, самый тяжелый, с разменной монетой, были наконец погружены.