Григорий Борзенко – Золотой остров. Часть 1 (страница 4)

– Берег там! Поняла?! Там! – старался он перекричать ветер, тыча дрожащим от перенапряжения пальцем куда-то в темень. – И не сбивай меня! Помолчи!

Однако у Штейлы, которая мало что смыслила в подобных делах, накрепко засела мысль: Нил все дальше уводит лодку от берега и что теперь здесь, посреди будущего морского простора, их не может ожидать уже ничего иного, кроме неизбежной смерти.

Каким же огромным был ее душевный подъем, когда она вскоре увидела темнеющий вдали берег, а затем и лодку, на которой отец и старший брат Нила спешили им на помощь. Когда вскоре Штейла ощутила под своими ногами спасительную твердынь земли, ей показалось, что она родилась заново на этот бренный свет! После всего пережитого у нее если и остались какие-то силы, то только лишь для того, чтобы доплестись до постели, упасть на нее и хорошенько отоспаться да прийти в себя. Однако видя, что она наконец-то на берегу, и осознав, что самое страшное уже позади, она устроила такой радостный визг и такую же пляску, что взрослые только умиленно покачали головами. Изначально они собирались утешать девочку, а получилось так, что она своей выходкой утешила их! Ведь они за это время переволновались не меньше ее!

С той поры прошло много лет, а повзрослевшая Штейла до сих пор помнит, как поначалу она умилялась морским простором, а потом в страхе трепетала перед неукротимым буйством грозной стихии. Она была безучастна к страданиям девочки: не будь Нил таким расторопным, пучина тогда легко бы приняла их юные жизни себе в жертву, не проронив при этом слезы. Именно поэтому Штейле теперь и не хотелось, чтоб любовь Уота к морю переросла в нечто большее. Пускай любуется им, но не более того! Уот должен быть рядом с ней, а не скитаться по морям! Сейчас же она впервые почувствовала беспокойство, глядя на Уота: ведь женское сердце любит домашний уют, вот и Штейла мечтала, как они вместе возьмутся за работу на своей земле, объединив хозяйства. Тогда дела у них еще более заладятся. Почему бы и нет? Ведь сегодняшний день показал, как у них может все неплохо получаться. Для этого требовалось совсем, казалось ей, немного: закатать рукава и уйти с головой в дела. Поэтому, наблюдая сейчас за Уотом, она нисколько не сомневалась, что его увлечение морем – дань юношеской романтике, мужчина из этого со временем вырастет, как из коротких штанишек.

Единственное, в чем не сомневалась Штейла в этот миг-это в благополучии их совместного с Уотом будущего. Она безумно любила его, видела, что безгранично им любима, и была уверена, что нет и не будет на земле такой силы, которая могла бы их разлучить, помешать их счастью.

Знала бы Штейла в тот миг, что такая сила находится в это время в двух шагах и что уже запущен зловещий механизм, который невозможно остановить.

Всего лишь на миг скользнул по ним взгляд недобрых глаз, но этого мига было достаточно, чтобы решить их дальнейшую судьбу. Посмотри эти глаза в ту минуту в другую сторону, не произошла бы вся эта история, не было бы этой книги. Но что уже об этом говорить! Случилось то, что случилось. С этого момента, собственно, и начинают разворачиваться события нашего рассказа.

Колеса кареты отплясывали по Флит-стрит, кварталу адвокатов и прокуроров да начинающих юристов, направляясь в сторону Стрэнда: района знати и роскошных лавок. Хозяин кареты пребывал в явно приподнятом настроении и весело вел беседу с двумя своими спутниками.

– Ну, и как вам, друзья мои, вчерашняя вечеринка?

– О, граф, просто великолепно! Высший свет Лондона был у ваших ног! Думаю, теперь о вас не просто заговорят при дворе, а и – кто знает – не сочтет ли король…

– Прекрати, Джозеф, – резко оборвал Сленсер. – Сколько можно повторять: меньше разговоров о Карле. Я понимаю, мы сейчас одни, но пускай это не входит в привычку. Сколько вокруг недоброжелателей, завистников, и всякий может по-своему истолковать твои слова, произнеси ты их где-нибудь не к месту. Не шокируют ли такие речи слуг?

Да, этих людей разделяла страшная пропасть, и в то же время объединяла не менее страшная тайна. Несказанно бы удивился любой, узнав, что этот необычайно богатый человек и двое его слуг, по сути дела, равны, если оценивать их по поступкам, замыслам, делам. Граф Джорж Сленсер прекрасно понимал, что своим огромным нынешним состоянием он в немалой степени обязан вот этим людям, сидящим напротив. Понимали это и они, его верные слуги, Джон Гоббс и Джозеф Гейнсборо. До сих пор в качестве слуг! А ведь были они таковыми много лет назад, когда молодой граф, только переступив порог юности, все чаще начал задумываться, как быстрей взять в свои руки дела стареющего отца и развернуться с размахом, не тратя денег на всякую блажь, как это делал отец, который был уж больно сердоболен к своим рабочим. Джоржу хотелось поприжать побыстрее этих ленивых голодранцев (уж у него-то они заработают) и начать качать свой капитал. Но в то же время он понимал, что для этого нужно с чего-то начать, а главное – с кем-то начать, это взаимосвязано.

С тех пор он приглядывался к рабочим, что трудились на мануфактуре отца, пытаясь отыскать среди людей алчных и корыстных, чтобы, сманив их, с их помощью совершить задуманное. Но чем больше он сближался с этими людьми, тем больше их ненавидел: с ними совершенно невозможно договориться, ведь каждый, кроме работы, ничего больше не хотел знать, а семья и дети, к которым они рвались и спешили, были явной помехой молодому графу. Тогда он начал пропадать в городе и сшиваться среди чистильщиков сапог, пильщиков дров, каменщиков, водоносов, носильщиков портшезов, крючников, каменотесов, починщиков фаянсовых изделий, мостильщиков улиц, коробейников. Но позже понял, что только упустил такое драгоценное время: ведь жажда совершить задуманное становилась все острей.

И вот когда Джорж начал совершать вояжи в трактиры и кабаки, другие злачные места, где собирались бесстыдные девки, моряки, ремесленники и воры, тогда он понял: здесь найдет то, что ищет. Он долго присматривался к кому-либо из этой разномастной братии, прислушивался к их разговорам и остановил свой выбор на двух вконец обнищавших бродягах, которых беспросветная нищета и хроническое чувство голода довели до столь ярко выраженной степени отчаяния, что они в этот миг ради куска жареной телятины да кружки пива и отца родного отправили бы на тот свет. Именно этого от них и потребовал Джорж Сленсер, только имея в виду своего отца. Разумеется, это было предложено не сразу, а после долгих разговоров и угощений, когда оборванцы готовы были обожествить своего спасителя. Однажды, после обильной дегустации без малого не всех крепких напитков, имевшихся в трактире, и щедро оплачиваемой молодым графом, он как бы невзначай завел разговор о скверном старике, отравляющем ему, Джоржу, жизнь, мол, если бы нашлись отчаянные малые, способные поставить негодяя на место, то и у самого Джоржа дела бы пошли на поправку, и помощников своих он бы уж никак не обидел. С каждым словом лицо графа приобретало столь серьезный и зловещий вид, что даже слепой в этот миг заметил бы: человек этот отнюдь не шутит, И уж насколько были у его собеседников замутненные глаза да затуманенный взгляд, но услышанное и увиденное заставило их мгновенно протрезветь. Возможность недурно подзаработать в довольно короткое время (много ли его уйдет на пару ударов ножом? – а именно так они поняли свою задачу) сменилась перспективой иметь постоянный кусок хлеба. Об этом и пошел дальнейший разговор.

Представители явно не благородных кровей ударили по рукам со знатным графом и поклялись не покидать это заведение, чтобы он легко мог найти их, когда они ему понадобятся. Да и чего, снашивается, им не соглашаться, если их проживание на постоялом дворе и сытные обеды в трактире оплачены намного вперед щедрой рукой молодого графа? Тот же, все рассчитав, не торопился, дожидаясь удобного случая. И такой случай вскоре подвернулся, когда старый граф заболел и на несколько дней слег в постель. Друзья поняли намеки подъехавшего под вечер графа прекрасно. Ночь была темной, тропы и входы-выходы, благодаря подробным описаниям Джоржа, известны хорошо. С таким пустячным, как они считали, заданием справился бы любой из них двоих в одиночку. Ну, какое могло быть оказано старым человеком сопротивление? Его хватило только на то, чтобы ухватиться дрожащими от старости, а потом и от предсмертной агонии руками за скрученный в жгут кусок ткани, что, обхватив шею, с каждой минутой отнимал у него последние капли жизни.

Весть о смерти болеющего последнее время все восприняли как что-то само собой разумеющееся. Прекрасно понимая, какая участь ждет их при новом хозяине, люди оплакивали старого графа, который был к ним очень добр. И кто бы вы думали пуще всех оплакивал покойника? Догадаться, думаю, совсем нетрудно. Стоя у изголовья усопшего отца, Джорж Сленсер воплощал само неутешное горе и безмерное сострадание.

Унаследованный от отца капитал как раз и был для него стартовой площадкой, откуда Сленсер мог начать свое восхождение. Капитал этот начал приумножаться с первых же дней, когда Джорж ввел на своих мануфактурах новые порядки. Работу теперь полагалось начинать раньше, а заканчивать позже, оплачивался же этот непосильный труд отныне намного дешевле. Но это было только началом. Обладая незаурядной хваткой и предприимчивостью во многих делах, Сленсер развернул деятельность весьма и весьма бурную. Закупал, перекупал, перепродавал, – какие только «операции не совершались ради одной цели: приумножить свой капитал, а именно он мог открыть дорогу к настоящей жизни, к той жизни, к которой так стремился Сленсер. Далее пошла игра покрупнее. Торговые сделки, закупка более совершенных орудий труда, выгодные партии по приобретению новых мануфактур, ремесленных мастерских, земель. В ней граф не брезговал никакими методами устранения конкурентов. В особых случаях он прибегал к услугам знакомых нам Джона Гоббса и Джозефа Гейнсборо, ибо давно уже держал их при себе, хоть никто и заподозрить не мог, что двое довольно-таки примерных (а именно это от них требовалось) слуг тайно исполняют приказы отнюдь не безобидного свойства, исправно отрабатывают свой кусок хлеба в доме хозяина.