Григорий Богослов – Святитель Григорий Богослов. Сборник статей (страница 58)

Лирическую поэзию называют субъективной и содержанием ее поставляют одни чувствования, так чтобы нечего было ни пересказывать, ни растолковывать, и о достоинстве ее произведений всего более судят только по музыкальности звука; посему богатые мыслями произведения на языке таких теоретиков поэзии называются псевдолирическими. Конечно, нетрудно видеть, что такому пониманию лирической поэзии будут отвечать, кроме гимнов, только мелкие бессодержательные антологические стихотворения, которые в самом деле и приводятся в пример подобными законодателями лирики. Для таких людей одно указание на положительное учение служит лучшим доказательством отсутствия поэзии. По всему этому при разборе стихотворений Григория Богослова необходимо сказать несколько слов в защиту избранного поэтом содержания.

Общее содержание поэзии, по более общему мнению, составляют истины внутренней духовной жизни, то есть идеи об основных силах духа, о его высших потребностях, внутренних состояниях, целях и средствах; только она (поэзия) представляет их в действиях, событиях и характерах. А сердечная вера в истины религии, значение настоящей жизни и последнее назначение человека, конечно, принадлежат к сему роду истин. Поэтому и поэзию лирическую, как один из трех видов поэзии, незаконно лишать общего содержания поэзии, иначе она не может быть ее видом. Правда, что при этом сам собой навязывается вопрос: может ли лирик, согласно требованию поэзии, представить это содержание, отвлеченно мыслимое, как живое, это общее – как единичное и это внутреннее – как внешнее? Несправедливо было бы ответить на этот вопрос отрицательно. Каждая отвлеченная общая мысль, перешедшая в сознание путем продолжительного глубокого размышления и воспринятая сердцем, превратившаяся в убеждение, становится для нас таким достоянием, что самые незначительные нападки на нее, самое малое разуверение в ней для нас неприятно, болезненно и тягостно. Тем более это должно сказать об истинах религии, по тесной связи их с настоящим и будущим благополучием. Писатели, известные своим благочестием, в чем, конечно, согласится всякий, отличаются такой сильной любовью к исповедуемым истинам веры, что постоянное размышление об этих истинах составляет сладостнейшую пищу для их сердца и что посему сила и возвышенность чувствований у них идет об руку с твердостью и наглядностью разумного убеждения. Если вера наша сердечна, проникнута глубоким чувством, то и частные истины или догматы веры естественно могут и должны занимать жизнь, силу и благоговейную усладительность от восприятия их сердцем.

Самое главное требование в отношении к лирическому поэту состоит в том, чтобы он и в то время, когда говорит о самом себе, говорил об общем, о том, что принадлежит природе человечества, или чтобы его личность представлялась заключающей в себе все то, что должно быть в отдельном лице, но чуждой всего того, что может быть и не быть или что не должно быть. Действительно, он должен стараться не о том, чтобы занимались его особой, но чтобы поставить других на одну с собой точку, с которой бы всякий мог видеть много истинного, прекрасного и занимательного.

Таким именно и представляется содержание стихотворений Григория при подробном и внимательном их обзоре. Они заключают в себе совершеннейший образец того, какие мысли по преимуществу должны занимать христианский ум в настоящей жизни и как победоносно выходить из борьбы с различными душевными помыслами. Обращая взгляд на самого себя, поэт открывает очень много тайного и непостижимого для своего ума, замечает сильную борьбу в своих желаниях, обнаружения чувственности, стесняющие высокий полет его духа, множество соблазнов, угрожающих гибельной опасностью душе со стороны врагов спасения. По всему этому он признает земную жизнь тяжкой и суетной, но в то же время мирится со своей жизнью потому, что живо представляет себе Божественное промышление о судьбе каждого человека, а также и потому, что одушевляется ожиданием небесных радостей и блаженного общения с Пресвятой Троицей, славе Которой посвящена была вся его истинно подвижническая жизнь. Его любовь к Господу так жива и сильна, что несколько минут, проведенных в обществе людей праздных и суетолюбивых, не знакомых с занятиями богомыслия, порождают в нем глубокую печаль.

Верный такому взгляду на жизнь, он в своей духовной жизни, переданной в стихотворениях, представляет яснейший пример постоянного хождения пред Богом, поутру и повечеру, в болезни и на пути, является пред лицом Господа с хвалебно-молитвенными песнями, с воплями сердечного сокрушения за свои самые легкие преткновения, с умилительным прошением Его содействия во всех своих делах и в самом песнословии, а также с выражениями пламенного желания созерцать Его не только очами веры, но и лицом к лицу. Припомним еще, что вопросы о Пресвятой Троице в IV веке особенно занимали весь христианский мир и для решения их были учреждаемы Вселенские Соборы и что ревнителям Православия еще не переставали угрожать гонения, заточения, ссылки и самая смерть. Не забудем при этом, что защитники ложного учения прибегали к помощи стихов: Арий написал «Фалию», у македониан был переложен на мерную речь Новый Завет, и Аполлинарий составил какую-то свою псалтирь. Итак, и по требованиям современности необходимо было явиться таким «таинственным песнопениям» о Боге [Отце], Слове и Духе, какие написал Григорий. По долгу пастыря Церкви он принимал самое живое участие в делах веры, и потому его глубокому сочувствию современным вопросам естественно было выразиться и в его стихотворениях. Кроме того, церковная история передает, что в IV веке особенно прославились аскеты с их строгой девственной уединенной жизнью и все лучшие проповедники посвящали им несколько похвальных слов; а это показывает, как современны были стихотворения Григория о монахах, о девстве, о суете жизни, сравнение мирской жизни с духовной и т. п. Наконец, если мы здесь только странники и пришельцы и наше отечество на небесах, то какие звуки еще должны издаваться и выражаться лирой поэтов, как не звуки скорби и песнопения о бедствиях земного странствования? Ответ пленных иудеев вавилонянам, по крайней мере, говорит в защиту этих мыслей (см. Пс. 136). Во всех подобных случаях, хотя бы поэт говорил о самом себе и высказывал свои чувствования, они вовсе чужды личной исключительности, и к его чувствам никто не может оставаться равнодушным и холодным, разве только будет чрезвычайно невнимателен к своему долгу и назначению.

Но не одни теоретические соображения уверяют нас в том, что избранное Григорием содержание доступно для поэтического выражения. К этой же мысли необходимо приводит и самый разбор стихотворений, исследование того, как выполнил Григорий более общие требования теоретиков или критиков касательно образа поэтического выражения и раскрытия истины.

От лирических произведений иногда требуют, чтобы они начинались изображением сильного восторга, были полны быстрых переходов, обнаруживали некоторый беспорядок в расположении и т. п. Но определять достоинство выполнения лирических произведений по подобным теориям – значит ограничивать их очень тесными пределами однообразия, и в случае действительного подчинения лирики таким правилам нужно будет превозносить похвалами такие оды, в которых начальный восторг заменяется холодными и общими восклицаниями. По отношению к стихотворениям Григория надобно наперед сказать, что у него нет этой восторженности начал, ни быстрых порывов, но также нет пустой ложной декламации; зато в его песнопениях можно как бы наяву созерцать победоносную борьбу сердечной веры с холодным рассудком и такое примирение притязаний последнего с правами первой, при котором из действительных прав ничего не отнимается ни у того, ни у другой. В этом смысле, можно сказать, решаются иногда и отвлеченные вопросы; но это решение предоставляется сердцу, горячо любящему истину и узнающему ее в точных и близких подобиях, в живых картинах и изображениях и только изредка дозволяющему рассудочное исследование, притом только для опровержения общеизвестной софистики, такой софистики, которая сделалась предметом домашних разговоров и рыночных споров. Там, где разум не понимает ясно внутренней возможности того, что передает [Бого]откровенное учение, поэт признает законность его притязаний на уяснение, но, предваряемый чувством благоговения перед неисповедимым величием Божиим, он в то же время сознает и необходимость непостижимых тайн в учении о Боге, силится представить истину догматов в образах, взятых из сотворенной природы, но не удовлетворяется даже довольно близким их соответствием и, наконец, останавливает взор и мысль читателей на живом напоминании того, что говорится в разных местах Писания о свойствах и действиях Сына Божия и Святого Духа. Поэтому даже и те стихотворения, которые надписываются «О началах», «О Сыне», «О Святом Духе», никак нельзя назвать «мертвым трудом механического составления» или «метрическим облачением», лишенным внутренней жизни и духа истинной поэзии; скорее, это совершеннейшие образцы высоких лирических произведений, весьма сходные с ветхозаветными псалмами, только собственная образность последних в первых заменяется формой неожиданных, но живописных подобий и сравнений. И эти подобия, по особенной своей живости, выразительности и ясности, так стирают различие между внутренним и внешним, между объясняющим и объясняемым, что рассудок, удовлетворенный объяснением истины через аналогию, не хочет открывать прикровенное, разделять соединенное, и после сего истина легко воспринимается чувственным представлением, скоро переходит в сердечное убеждение, отсюда вновь получает животворную силу к собственному своему ограждению от нападок софистики и, таким образом, удовлетворяет нераздельно всем трем потребностям души, то есть стремлению к истине, добру и красоте. Справедливость этих слов еще более можно уяснить, если припомнить те явления психической жизни, когда люди, проникнутые благоговейным чувством, более утверждаются в истине, например, бессмертия души чрез созерцание образов воскресения в весеннем оживлении малейших насекомых и прозябении растений, чем рассудочными доказательствами. Для объяснения сего положения немало может служить и то, что писатели с мистическим «направлением» обыкновенно в самых физических предметах любят отыскивать изображения мира невидимого, духовного и чрезвычайно восхищаются подобными сближениями. Согласившись с этим, надобно допустить, что подобия или сравнения в поэтических, особенно в лирических, произведениях нельзя считать чуждыми поэтической образности и что, напротив, живописные сравнения имеют достоинство не только приятного, занимательного, но и истинно прекрасного, художественного выражения истины.