Григорий Богослов – Святитель Григорий Богослов. Сборник статей (страница 32)

Далее св. Григорий яркими чертами изображает церковные смуты и волнения своего времени, происходившие не только от явных еретиков, но и от тех неразумных ревнителей правой веры, которые, по умственному невежеству и упорству, стояли за малости, не хотели уступить противникам в вещах безразличных, подвизались за Христа не по Христу и потому своей неразумной ревностью вовсе не содействовали умиротворению христианского общества, а еще более расстраивали и возмущали его.

При таком разладе и отсутствии единодушия между самими правоверующими св. Григорий чувствовал себя немощным вступать в открытую борьбу с врагами Церкви Христовой. Сюда же присоединить нужно и брань внутреннюю – борьбу со страстями, происходящими от греховных вожделений нашего естества. И потому, заключает святой отец, «пока не препобеждена мной, по возможности, персть, пока не очищен ум, пока далеко не превосхожу других близостью к Богу, небезопасным признаю принять на себя попечение о душах и посредничество между Богом и человеками, что составляет также долг иерея»[613].

Примерами из ветхозаветной истории и некоторыми постановлениями обрядового Моисеева закона св. Григорий доказывает далее, как небезопасно и небезбоязненно пастырю, внутренне не очищенному, неблагоговейному, приближаться к Богу, входить во святилище, касаться святынь и совершать великие христианские таинства. Желающему быть пастырем нужно всего себя принести Богу в жертву, святую и угодную. «…Зная сие… – говорит св. Григорий, – мог ли я облечься в образ и сан иерея, пока не освятил рук преподобными делами, пока не приобучил ока взирать здраво на тварь и единственно удивляться Творцу, а не уничижать Создателя… пока ноги мои не поставлены па камени (ср. Пс. 39:3), не совершенны, как ноги оленей (Пс. 17:34), и стопы мои не направлены по Богу (ср. Пс. 118:133); пока всякий член не соделался оружием правды (ср. Пс. 7:13), не отложил всякую мертвенность, пожертую животом (ср. 2 Кор. 5:4) и уступившую место Духу?»[614] Кто не чувствует сердцем сладости словес Божественного Писания, кто не имеет духовного богатства, кто не изведал красоты Господней в жизни благодатной, кто не имеет христианского разумения и не расположил себя к самоотвержению, тот ужели, вопрошает св. Григорий, ужели «охотно и с радостью примет, чтобы поставили его во главу полноты Христовой? По крайней мере, я не даю на сие приговора и совета. Напротив того, вижу здесь причины к самому сильному страху и самую крайнюю опасность для сознающего и важность преуспеяния, и пагубные следствия погрешения в деле. Пусть другой, рассуждал я, кто многоопытен в мореходстве и торговле, плывет за куплей, переходит обширные моря, борется всегда с ветрами и волнами, многое, если удастся, приобретая и много бедствуя. А для меня, который держусь суши, веду неглубокую и легкую борозду жизни, с выгодами и морем раскланиваюсь издали, приятнее жить так, как могу, с небольшим и скудным куском хлеба, и влачить дни в безопасности и безмятежии, нежели для больших выгод кидаться на долговременную и большую опасность. Для человека, поставленного высоко, и то уже потеря, если он не предприемлет большего, не распространяет доблестей своих на многих, но останавливается на малом числе людей и как бы большим светом освещает малый дом или юношеским всеоружием покрывает детское тело. А для человека маловажного всего безопаснее нести малое бремя, не возбуждать смеха и не увеличивать опасности возложением на себя чего-либо не по силам. Ибо, как слышим, и башню строить прилично тому только, у кого есть, чем ее довершить (ср. Лк. 14:28)»[615].

Таковы причины бегства св. Григория в пустыню по рукоположении его во пресвитера. В дальнейшем продолжении своего Слова святой отец излагает мотивы своего возвращения оттуда. Одним из таких мотивов было то, что св. Григорий, любивший сам жителей Назианза, своим возвращением к ним хотел доказать им, что он по долгу уважает и ценит их расположение и любовь к себе, по которой они сами, добровольно, даже вопреки его личным намерениям, избрали и поставили его себе во пресвитера. Другим мотивом была сыновняя заботливость св. Григория о своих престарелых родителях. Иметь попечение о них, упокоить их ввиду старческой их немощи было для св. Григория первым обетом, который он и исполнял всегда по мере возможности, решил исполнить его и теперь, дабы не лишиться родительского благословения. Эти две причины взяли перевес над вышеизложенными причинами удаления св. Григория в пустыню, и он наконец покорился судьбе и тем, которые против его воли возвели его в сан пресвитера. «Ибо думаю, – пишет св. Григорий, – что иногда так же благовременно уступить над собой победу, как бывает время и для всякого другого дела; и лучше быть честно побежденным, нежели одержать победу со вредом и незаконно»[616].

Самую же важную причину своего возвращения из пустыни св. Григорий видит в сознании необходимости повиноваться и в боязни оказаться неблагопокорным. Припоминает он при этом пример Ионы-пророка, потерпевшего наказание за непослушание. Но это последнее для Ионы извинительно, если тщательно уразуметь случившееся с пророком[617]. «Но осталось ли бы, – вопрошает св. Григорий, – какое извинение и место к оправданию для меня, если бы стал я далее упорствовать и отрицаться от возлагаемого на меня (не знаю, как назвать) легкого или тяжелого, но все же ига служения? Ибо ежели бы иной не попрекословил мне тем (что одно и можно в настоящем случае сказать как нечто твердое), что я весьма недостоин священнослужения пред Богом… то другой, может быть, не освободил бы меня от обвинения в неповиновении. Но страшны угрозы, ужасны наказания за неповиновение, равно как и за противное сему» (если кто-нибудь легкомысленно и необдуманно соглашается принять на себя начальство как бы дело очень легкое и удобоисполнимое, едва лишь успеют слегка предложить ему оное)[618].

Св. Григорию предстояли, таким образом, два исхода, противоположные один другому, но одинаково опасные: страшно было и принять на себя духовное начальство (быть пастырем), страшно было и отказаться от него. Находясь в пустыне, св. Григорий раздумывал, как поступить, какой из двух исходов избрать. Колебания были у него равномерно в ту и другую сторону. Наконец, после долгих размышлений, пишет святой отец, «уступил я сильнейшему: меня препобедил и увлек страх оказаться непокорным. И смотрите, как прямо и верно держусь я среди сих страхов, не домогаясь начальства не данного и не отвергая данного. Ибо первое означало бы дерзость, последнее же – непокорность, а то и другое вместе – невежество. Но я соблюдаю средину между слишком дерзновенными и между слишком боязливыми; я боязливее тех, которые хватаются за всякое начальство, и дерзновеннее тех, которые всякого убегают. Так я разумею дело сие и выражусь еще яснее: против страха быть начальником подаст, может быть, помощь закон благопокорности, потому что Бог по благости Своей вознаграждает веру и делает совершенным начальником того, кто на Него уповает и в Нем полагает все надежды. Но не знаю, кто будет помощником и какое слово внушит упование в случае непокорности. Ибо опасно, чтобы нам о вверяемых нашему попечению не услышать следующего: „Души их от рук ваших взыщу (ср. Иез. 3:18). Как вы отверглись Меня и не захотели быть вождями и начальниками народа Моего, так и Я отвергнусь вас и не буду вашим царем. Как вы не послушали гласа Моего, но презрительно обратили ко мне хребет и не повиновались, так будет и вам: когда призовете Меня, не призрю на молитву вашу и не услышу ее“»[619].

Обращаясь далее к свидетельству священной библейской истории, св. Григорий указывает, что одни мужи, призывавшиеся благодатью Божией к разным чрезвычайным служениям в богоизбранном народе, с готовностью принимали избрание и беспрекословно повиновались премудрой воле Избиравшего, другие же медлили принимать высокое звание: первые – по ревности, вторые – из боязни. Но ни те ни другие не подвергались осуждению, потому что ревностные повиновались по вере в Призывающего, а отрекавшиеся от призвания страшились важности служения, к которому призывались. К первым относятся, например, Аарон, Исайя, ко вторым – Моисей, Иеремия.

Все эти размышления успокоили волновавшийся дух св. Григория. «…В помощники к сим размышлениям, – говорит далее святой отец, – беру я время и в советники – Божий оправдания, которым верил я всю жизнь свою»[620]. Так, в заключение всего, св. Григорий видит в перемене своей судьбы исполнение предначертаний о нем Божественного Промысла, и, подклоняясь и смиряясь под крепкую руку Божью, он с верой и упованием на всесильную помощь свыше вступил затем в действительное служение Церкви Христовой в звании пресвитера-пастыря.

Известны чрезвычайные духовные дарования и ученость св. Григория Богослова. А между тем в тогдашние тяжкие и смутные времена Церковь Христова, страдавшая от еретических треволнений, весьма нуждалась в мужах богомудрых, сильных в слове, просвещенных христианским и мирским ведением, в мужах стойких в Православии и непоколебимых в благочестии, каков был св. Григорий. Ввиду этих соображений ближайшие советники и руководители св. Григория – отец его, епископ Назианзский, и друг, св. Василий Великий, – расширяют поле общественного служения – возводят пресвитера Григория в сан епископа. Случилось это вопреки желанию самого Григория, главным образом – по воле и настоянию св. Василия, который был тогда уже архиепископом Кесарийским[621]. Взволнованный и смущенный неожиданностью события, св. Григорий опять удалился в пустыню. По возвращении оттуда он также произнес, в присутствии своего отца и св. Василия, краткое защитительное Слово. Здесь он сначала говорит о своих прежних предположениях вести где-нибудь в пустыне жизнь уединенную, любомудренную, в безмолвии и покое. «…Пусть для других, – рассуждал святой отец, – будут почести и труды, для других – брани и отличия за победы, а для меня, избегающего браней и углубляющегося в самого себя, довольно жить, как могу, как бы на легком судне переплыть небольшое море и скудостью здешней жизни приобрести себе малую обитель в жизни будущей. Может быть, более низости, но зато и более осторожности показывает мысль равно удаляться и высоты, и падения»[622]. Далее св. Григорий излагает причины своего возвращения из пустыни. Это были долг дружества по отношению к св. Василию и обязанность попечения о престарелом отце. Припоминает недовольство, какое он чувствовал в печали, унынии и омрачении ума (в пустыне) по отношению к св. Василию, насильно привлекшему его к епископскому служению. «Но теперь, – продолжает св. Григорий, – переменяю свои мысли и сам переменяюсь, что гораздо справедливее прежнего, а для меня приличнее»[623]. И затем он, спокойный и умиротворенный, сам же оправдывает образ действий св. Василия по отношению к нему и указывает побуждения, почему тот поставил его во епископа. Он объясняет это великой ревностью св. Василия о Святом Духе, Которого он предпочел дружеству и на служение Которому, собственно, и привлек своего достойного друга. Св. Василий не мог снести, чтобы великий талант св. Григория оставался без употребления, закопанным в земле и не приносящим пользы, чтобы светильник долго скрывался под спудом. Но достоин ли был действительно св. Григорий высшей иерархической степени, об этом знает – скромно заявляет сам он – только Святая Троица[624].