Григорий Бакланов – Июль 41 года. Романы, повести, рассказы [сборник Литрес] (страница 54)

Архипов с сомнением посмотрел на него.

– Чего глядишь, друг? – крикнул Орлов, щурясь.

– Смелый ты парень, вот чего я гляжу. А мина, она же дура, слепая. Она ничего этого не видит, чинов-орденов не разбирает.

Орлов усмехнулся, поднял с земли еще теплый осколок, взвесил на руке. Заговорил насмешливо:

– Он за войну столько металла на меня извел – трем академикам не подсчитать. Если весь этот металлолом собрать да в дело пустить, на танковую дивизию хватит. Так что считай – из-за меня у немцев одной танковой дивизией меньше. Понял теперь?

Увидев вокруг столько людей, пушки, Леонтьев, как всякий человек, не понимающий обстановки, почувствовал себя в безопасности. Особенно после страха, которого он натерпелся, пока шли по городу.

Прежде всего он отыскал комбата. Беличенко стоял на краю ровика, нагнув голову в сдвинутой на затылок белой кубанке, кричал в телефонную трубку:

– Гуркин! Гуркин! Где ты пропал совсем?

Левую вытянутую руку его, жилистую и в темноте очень белую, перевязывала Тоня, едва достававшая ему до плеча. А из ровика снизу смотрел на командира батареи телефонист, сидевший на корточках, по лицу его старался определить: бежать по связи или еще обождать можно?

– Гуркин? – быстро спросил Беличенко и нетерпеливо оглянулся на Тоню, словно она была причиной того, что ему не отвечали.

Но Тоня, зубами затягивая бинт, легла на его руку щекой, и он позвал в телефонную трубку с внезапной нежностью:

– Гуркин… Гуркин? Что ж ты молчал?

Телефонист облегченно вздохнул. Прижимая трубку плечом к уху, Беличенко здоровой рукой поспешно откатывал на раненой рукав и поглядывал вперед орудия. Застегнул пуговицы. Со спины его сползла шинель. Он подхватил ее.

– Так!

За полем уже возникла автоматная стрельба.

– Так, так… Так что ж ты…

Беличенко пробовал продеть руку в рукав шинели – рукав перекрутился, – он требовательно глянул на Тоню, не успевшую помочь.

– Пропускай танки на меня! – заорал он в трубку. – Пехоту, автоматчиков прижми к земле!

Услышав страшное слово «танки», да еще чтоб их пропускали, Леонтьев выскочил вперед, желая предупредить скорей, успеть.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан Беличенко!

Беличенко обернулся на этот испуганный голос. Держа трубку в руке, как молоток, двинулся к Леонтьеву.

– А ну, марш! Марш к орудию!

От неожиданности Леонтьев растерялся. После уж он почувствовал себя оскорбленным. Он хотел предупредить, сделать лучше – зачем на него кричать! У него всегда были с Беличенко хорошие отношения. Когда Беличенко представляли к ордену, Леонтьев, как только узнал, сообщил ему по секрету. Он не имел права делать этого, но сообщил.

И обиженно косился на него от орудия. Но хотя и косился, в душе он был даже доволен, почувствовав над собой твердую руку. И охотно переложил с себя на Беличенко ответственность за все, в том числе и за свою собственную жизнь.

– Что? – спросил Беличенко, подозвав Ваню Горошко и все еще хмурясь.

Тот передал приказание командира полка. Беличенко глянул на поле впереди орудий. Там уже сильно слышна была автоматная стрельба. Сняться сейчас с позиций – танки могут догнать на походе. А главное – не мог он бросить пехоту, которая уже вступила в бой.

Он взял Горошко за локоть:

– Пришел, блудный сын? – И улыбнулся усталой улыбкой. С минуту он смотрел в лицо ему. – А ведь я тебя опять пошлю.

Ваня потемнел.

– Что ж, товарищ капитан, и тот раз меня, и опять в тыл меня же…

– Да не в тыл, чудак ты. И где он, тыл, вообще? – Беличенко взял из Ваниной руки окурок, который тот деликатно держал за спиной, затянулся несколько раз подряд.

Рядом с Горошко он казался большим, широким.

– Тут без тебя на нас вон оттуда танки пошли. – Он кивнул подбородком в сторону садов. – Если б мы там не заминировали – хана нам. Да еще Орлов подбил один танк гранатой.

И Беличенко одобрительно глянул на красивого сержанта с гитарой; тот, как бы не слыша, с величайшим вниманием продолжал на слух подтягивать струну.

– Вот тебе и тыл.

Говоря это, Беличенко все время шевелил затекшими пальцами раненой, болевшей руки. Вдруг поморщился: неловкое движение отдалось сильной болью. Он бросил догоревший окурок.

– Видишь скирды на поле?

Впереди на зимнем, озаряемом вспышками небе, как два дома, темнели скирды.

– Поджечь их надо, когда танки пойдут. А ты говоришь – тыл.

Он держал Ваню за локоть. Так уж получается на войне, что в самые опасные места посылаешь самых дорогих тебе, самых верных людей.

– Возьмешь пару бутылок с зажигательной смесью. Новый у нас старшина приблудился, у него возьмешь.

А совсем другие слова надо было бы говорить сейчас. Только эти слова почему-то всегда говорить неловко. Он все держал Ваню за локоть, и тот чувствовал себя стесненно.

Помахивая в руке гитарой, подошел Орлов, герой дня. Услышав, о чем разговор, покровительственно оглядел Ваню, подмигнул:

– Когда ни помирать, все равно день терять – так говорю?

Беличенко не любил развязных людей. Он сердито подождал, пока Орлов уйдет, тогда уж простился с ординарцем.

– Ну, иди, – сказал он. – Помни: ждать буду. Иди.

Горошко понимал, что это означает: поджечь скирды и осветить все вокруг, когда пойдут танки. Когда танки идут, все живое стремится стать незаметным. О плохом Ваня не думал, но вообще-то, всякое бывает на фронте. И поэтому, найдя старшину, он первым делом сказал доверительно:

– Старшина, я тут гимнастерку комбата отдал одной венгерке стирать. Еще когда мы только стали тут. Шерстяная гимнастерка, новая совсем. В случае чего, забеги возьми, я дом укажу.

Новый старшина, принявший остатки хозяйства, был рыжеусый, бравый, гвардейского вида. Ничем он не напоминал Пономарева. И только одно у них было общее: так же, как Пономарев, он больше всего на свете не терпел потерь и убытков. Вот эту черту сразу заметили бойцы, и как-то даже приятна была она им сейчас. Та самая черта, за которую при жизни больше всего в душе и вслух ругали Пономарева.

Услышав, что недостает еще гимнастерки, старшина, весь день видевший одни убытки и разрушения, набросился на Горошко, не разобрав дела:

– То есть как так отдал? Как так возьми, говорю?

Горошко поглядел – не в себе человек. И пошел искать кого-либо из разведчиков. Встретился Семынин, самый здоровый и самый ленивый из всех. Три дня назад Горошко поссорился с ним: Семынин закоптил его котелок и не почистил. В другое время он бы не обратился к нему – характер у Вани был. Но сейчас выбирать не приходилось. И, давая понять, что прошлое забыто, он рассказал ему свое дело и попросил:

– Будь другом, забеги, если отходить станете. А то гимнастерка, понимаешь, новая, комбат как раз любит ее.

– А сам-то ты что? – удивился Семынин. – Сам чего не можешь?

Горошко потупился:

– Да видишь, так дело выходит… Словом, не по пути мне.

– В штаб, что ли, опять отправляют?

– Ага.

– Так ты так бы и сказал. Ладно уж, возьму, – согласился Семынин, потому что в общем-то он был человек великодушный.

И Горошко ушел. Он вылез за бруствер окопа, глубже натянул ушанку и бегом, пригибаясь, двинулся по полю навстречу стрельбе. Над полем, как искры на ветру, в разные стороны летали трассирующие пули. Но не столько берегся он пуль, как опасался, не упасть бы. С ним были стеклянные бутылки с зажигательной смесью, а он не доверял им.

При свете взлетавших ракет с батареи еще некоторое время была видна перебегавшая, все удаляющаяся одинокая фигура. Расчеты обоих орудий, стоявших метрах в полутораста друг от друга, смотрели вслед Горошко и, когда смыкалась темнота, ждали, чтобы вновь взлетела ракета. Но вот ракета взлетела, а поле было пусто, только впереди орудий качались под ветром кусты и тени их на снегу. Горошко пропал. Успел добежать или немецкая пуля нашла его? Стога все не загорались, и только усилившаяся стрельба приблизилась как будто. Менявшийся ветер носил над полем рокот моторов танков, они слышны были то с фланга, то рядом совсем, то исчезали.

Стоя возле орудия, Беличенко прислушивался к голосам солдат. Они сидели на земле в окопе, пушка заслоняла их, и он только слышал разговоры.

– Это нас приказ ссадил с машин, а то были бы мы сейчас за Дунаем на формировке, в баньке парились бы. А вы б тут воевали, – оживленно говорил разбитной солдатик, пришедший вместе с Архиповым. Как бы платя за гостеприимство, он ко всем поворачивался, довольный, и голос его то затихал, то усиливался. – Это на полчаса приказу опоздать или бы немец погодил с наступлением – и все, читали бы мы про вас сводки. Мы уже по машинам сидели.

Заряжающий Никонов – комбат определил его по густому, табачному голосу – спросил:

– Чего же вы сюда шли в таком разе? Семеро вас осталось, ни начальства над вами, ни приказа – топали б за Дунай. Кто вас неволил?