Григорий Бакланов – Июль 41 года. Романы, повести, рассказы [сборник Литрес] (страница 41)

– Эй, солдат, войну проспишь!

Тот, мягко качнувшись, повалился на бок. И тогда только Богачев увидел на бруствере неглубокую воронку от мины.

«Так… Этот отвоевался».

И по часам убитого сверил свои часы. Днем, когда выбивали немцев с высоты, его собственные часы стали от удара, и теперь он не доверял им.

В половине первого за немецкими окопами возник пожар. Пожар все светлел, ширился: всходила луна. Стало видно теперь косо торчащее из земли черное крыло самолета.

Это был немецкий истребитель, сбитый неделю назад. Он упал на «ничьей» земле. Рядом с ним лежал на снегу обгоревший летчик, почти голый, сжавшийся от огня. Только головки меховых сапог уцелели у него на ногах. Он сначала обгорел, а потом замерз. Разведчики, лазавшие к самолету за прозрачным стеклом для мундштуков, видели его и рассказывали после.

И самолет, и обгоревший летчик, и «ничья» земля – все это было сейчас у немцев.

Луна уже оторвалась от земли и, перерезанная пополам, повисла на конце крыла, осеребрив его своим светом. К Богачеву бесшумно подошел Ратнер, стал рядом.

– Связного нет? – спросил Богачев.

– Не вернулся.

– А ты где был?

За немецкими окопами взлетела ракета. Белки глаз Ратнера заблестели сначала зеленым, потом красным светом и погасли. Ракета, шипя, догорала на снегу. Несколько трассирующих очередей беззвучно оторвались от земли и ушли в низкое облако. Позже донесло стрельбу.

– В овраге, где вчера наши «тридцатьчетверки» стояли, немцы ползают, – сказал Ратнер негромко. – Я лазал – напоролся на одного.

Он достал из шинельного кармана маленький никелевый пистолет с перламутровой ручкой, подкинул на ладони. Жесткие мясистые ладони его были в глине.

– И запасная обойма к нему есть.

Оба они понимали, что означало: немцы в овраге. Это означало, что высота окружена и уже вряд ли уйти отсюда. Потому-то связи не было, потому из двух связных, посланных к Беличенко, ни один не вернулся.

– Настоящий дамский пистолет, – сказал Ратнер. – За всю войну ни разу такой не попадался. Можно было б Тоне отдать.

Он выщелкнул на ладонь патроны из обоймы, вынул затвор и все это далеко раскидал в разные стороны. В бою этот пистолетик все равно не годился.

– Ребятам говорил? – спросил Богачев.

– Нет еще.

– Будем держать высоту.

Все это время он ждал связного от Беличенко, он все-таки ждал приказа отойти и надеялся. Теперь он понял: приказа не будет.

И оттого, что неопределенность кончилась, решение принято, Богачев, как всегда в моменты риска, повеселел. Надвинув сильней ушанку, он пошел по траншее проверять посты.

Из разведчиков, которых он взял с собой, ни одного не осталось в живых. Высоту обороняли пехотинцы, те самые, которые прежде бежали с нее. Богачев не очень надеялся на них.

За первым поворотом он увидел двоих бойцов: они трудились над чем-то. Богачев подошел ближе. Кряхтя и переругиваясь шепотом, они выкидывали наверх труп немца, оставшийся здесь после атаки. Завидев лейтенанта, бросили свое занятие и, потеснясь, давая пройти, стояли у стенки в шинелях с пристегнутыми к поясу полами, чем-то похожие друг на друга.

– Для новых место очищаете? – спросил Богачев нарочно громким голосом, весело глядя на них.

Солдаты заулыбались, как и полагается солдатам, когда начальство спрашивает: «Не робеете ли?» За несколько ночных часов от постоянного ощущения, что немцы рядом и могут услышать, они отвыкли говорить громко.

– А ну, дай помогу. – Богачев взял немца за сапоги у щиколоток. – Берись!

Приладившись в тесноте, они выкинули его за бруствер. Тело глухо стукнуло, перекатилось вниз.

– Тяжел был немец, – сказал Богачев.

– Он как гусь по осени, – отозвался солдат охрипшим от натуги голосом, – откормился на чужих полях, чужим зерном.

Другой стеснительно стоял рядом. Но все же общая работа разогрела и развеселила их.

– Так вы раньше времени огня не открывайте, – предупредил Богачев, уходя.

Метрах в двадцати от них стоял пожилой пехотинец. Автомат лежал наверху, а сам он внимательно и осторожно грыз сухарь, каждый раз оглядывая его со всех сторон, выбирая край помягче.

Богачев не знал ни фамилии пехотинца, ни имени. Они столкнулись с ним, когда в густом снегопаде выбивали с высоты немцев. Лицо его ничем не выделялось из множества солдатских лиц: круглое, с широкими скулами, с морщинами у глаз. Лицо терпеливого человека.

– Вот какое дело, отец, – сказал Богачев. – Немцы в овраге позади нас, так что скоро они полезут.

Пехотинец в это время, зажмурив один глаз, пытался боковыми зубами откусить сухарь, но сухарь был крепок и только скрипел. Тогда он пососал его, отчего сильней обозначились морщины у рта, и, перевернув, откусил с другого края, где сухарь уже размяк.

– Да я уж замечаю, – сказал он, быстро прожевывая. – Все они там друг дружке сигналы подают, уткой крякают. А какая может быть утка в эту пору?

Он опять оглядел сухарь, примериваясь.

– Ты бы размочил сначала, – посоветовал Богачев, невольно следя глазами и участвуя мысленно.

– Размочить – кипяток нужен, а где он, кипяток? А от холодной воды только в животе остынет, – со знанием дела и даже с некоторым превосходством сказал тот, как человек, который все это уже хорошо обдумал. И вдруг спросил: – Дети есть, лейтенант? – И снизу вверх глянул на Богачева.

– Не успел обзавестись.

– Да, дети… – Пехотинец вздохнул. – Они по-другому к жизни привязывают. Пока детей нет, ты налегке по жизни идешь. А тут уж не о себе думать надо…

Он говорил это и жевал сухарь, потому что он был солдат и ему нужно было воевать. А пахло от него на морозе ржаным кислым хлебом – по-домашнему, по-мирному пахло. И Богачев почувствовал, что все то, что он хотел сказать этому пехотинцу, все это говорить не надо, потому что воюет он не по его, Богачеву, приказу, а по другим, гораздо более глубоким и личным причинам.

Где-то недалеко железо скребло мерзлую землю. Богачев пошел туда. Молодой солдат, в растоптанных валенках на толстых ногах, с бурым от ветра лицом, на котором выделялись белые брови, углублял стрелковую ячейку, обрушенную снарядом. Он каской отгребал землю, сыпал ее на бруствер и прислушивался.

– Огонька нет, лейтенант? – быстро спросил он, боясь, что тот пройдет мимо, и взял с полочки, вырытой в стене, недокуренную цигарку. Богачев щелкнул зажигалкой, боец потянулся прикуривать, но вдруг схватил его за руку своей горячей, вспотевшей от работы рукой: – Слышишь?

Внизу, в лощине, негромко и неуверенно крякнула утка. Немного погодя другая ответила ей.

– Эта уже с час времени крячет. Погодит, погодит, и опять.

С обветренного, грубого лица тоскливо глянули на Богачева детские глаза.

– Немцы, – жестко сказал Богачев, испытывая неприязнь к этому здоровому и робкому парню.

Тот словно почувствовал, и вздохнул, и опять нагнулся прикуривать. Близко от себя Богачев увидел его заросшую белым волосом красную крепкую шею, полную сил и жизни, и внезапно подумал, что, может быть, это последние люди, которых он видит. Что произойдет здесь – об этом будут знать только он и они, и уже никто в целом мире.

Под луной синевато мерцавшее поле вокруг казалось пустынным, ни живой души в нем. Ночь. Тишина… Только ветер метет с бруствера пылью и снежком и качаются стебли сухих трав, торчащие из-под снега. И всюду отрезан путь, и в тишине в лощине, одна сторона которой все больше освещалась, накапливались немцы.

В прежней жизни Богачев всегда чувствовал, что впереди у него – тысяча лет. Он не очень задумывался, так ли, не так день прожил – впереди их бессчетно. И люди встречались и исчезали из памяти: их множество было вокруг.

Но сейчас впереди у него были не годы, а часы, оставшиеся до немецкой атаки. И вся его жизнь должна вместиться в них.

Сколько за войну было таких высот, где люди держались до последнего! Они здесь не лучшие и не худшие из всех. Но жизнь у каждого одна. Он почувствовал, что происходит сейчас в этом парне, стесненном мучительным ожиданием, как ему одиноко и страшно и как он старается одолеть этот страх, чтоб не увидели.

– Ты не томись, – сказал он парню, – выберемся. – И усмехнулся уверенно. – Похуже бывало – и выбирались. Главное – до утра продержаться.

И к слову рассказал, в каких переделках бывал с разведчиками, а вот жив. Богачев и сам верил в этот момент, что как-нибудь они выберутся. Вся война позади, не может так не повезти под конец.

Богачев шел по траншее, вдыхая морозный воздух. Да, может быть, только считаные часы остались ему. Но все равно в эти часы он жил в полную силу. Он отбил у немцев высоту, сколько времени уже держит ее и вот теперь идет по ней хозяином. Когда Богачев вернулся, Ратнер стоял на том же месте, в окопе, до плеч освещенный луной, смуглое лицо его казалось при этом свете бледным, а глаза темными. Большими, темными и печальными. Перед ним на подсошках стоял ручной пулемет, отбрасывая на снег вытянутую тень. Богачев положил рядом свой автомат.

– Тихо?

– Тихо, – сказал Ратнер. – Скоро, видимо, начнут.

Богачев достал из кармана белую с черным орлом и свастикой пачку немецких сигарет. Там еще оставалось несколько штук.

– Кури, – сказал он. – Как раз по одной успеем.

Ратнеру попалась порванная сигарета. Он хотел было заклеить ее по солдатской бережливой привычке и уже облизнул языком, но Богачев сказал: