Григорий Бакланов – Июль 41 года. Романы, повести, рассказы [сборник Литрес] (страница 163)

– Не в моих силах это остановить. А раз я не могу, я должен сделать выбор. Мне там предлагают лабораторию, и я это предложение решил принять.

– Но – скушно, – с московским выговором сказал седой, коротко остриженный человек, и Лесов глянул на него.

Имя этого человека не так давно значилось только в закрытых списках. И награды он получал по закрытому списку: ракетчик.

– Скушно, – повторил он, и светлые его глаза с красноватыми от костра белками глядели умудренно и по-детски простодушно. Человек этот при жизни Сталина отсидел, как у нас говорят, свои семь или восемь лет, выпустили его уже в пятидесятых годах. – Я бывал… Давно. И после… перерыва, – так скромно назвал он свое пребывание в лагерях, – скушно там жить.

Гершуни рассмеялся:

– Зато у нас не соскучишься. Есть чудное китайское пожелание: жить тебе в интересное время!

Бутылки стояли на земле, стекло красновато отсвечивало. Лесов налил себе водки в стакан, отпил, зачем-то посмотрел стакан на просвет, на огонь костра, и допил. Он видел, как из дачи вышла Тамара, пошел навстречу ей.

– Что Мила? – спросил он.

– Его ведь так и не смогли достать из этой расщелины, – сказала Тамара. – Я вошла, она сидит за его столом, его вещи на диване. Джинсы, белые кроссовки на полу. Только надеть. Они уедут, а сын останется лежать там, во льду, как живой. На нее невозможно смотреть. Она, конечно, боится его потерять, едет за ним.

– А он от самого себя бежит.

– Не знаю, – сказала Тамара в тихом раздумье. – Я только не думаю, что мы самые умные. Кругом слышишь: этот уехал, эти уезжают… Насколько спокойней было бы, если бы наши дети были там.

– Это – предотъездное, – сказал он. – Когда кто-то уезжает, всегда тревожно.

Вдали от костра стало заметно: уже светает. Крупная роса лежала на траве, а паутина, распятая на ветках, была вся матовая, словно клок дыма осел.

Здесь был запущенный угол участка, упавшая сосна косо лежала, одним концом оставшись на пне. Они сели на нее и молча слушали предрассветную тишину, слушали, как с тяжким стуком падают на землю яблоки. Когда-то здесь, по-видимому, были грядки, они угадывались, чуть возвышаясь, заросшие травой. И так же в траве, запущенные, стояли старые яблони. Проложив за собой темный след по росе, Лесов подошел, наклонил ветку, и забарабанили по траве яблоки, одно, большое, холодное, мокрое, он сорвал, пару подобрал с земли. Яблоки были спелые, брызгали соком.

– Мельба, – определила Тамара.

Так они сидели, слушая тишину, сюда чуть доносило горьковатый дым костра. Еще не всходило солнце, но заметно посветлела вершина старой березы.

– Пойдем, – сказал Лесов. – Пора прощаться.

Они пошли, и что-то живое Тамара сбила туфлей. Нагнулась. Большой белый гриб лежал в траве. Твердая ножка, как вывернулась из гнезда, была с землей, темная сверху и сливочно-желтая снизу шляпка. Вот так они и вышли к догоревшему костру, Тамара победно несла в руке белый гриб.

У костра никого не было, над большой грудой золы курился дымок. Пустые стулья, некоторые уронены. Все столпились около чьей-то машины, дверца открыта, говорило радио. Когда они подошли, радио смолкло.

– Это – переворот, – сказал Гершуни.

– У нас билеты на завтра. – Греков был бледен. – Теперь они, безусловно, закроют все аэропорты.

В наставшей тишине, в общей растерянности ракетчик сказал:

– Кажется, мы еще будем вспоминать как светлые дни то, что ругали сегодня.

Все кинулись прогревать моторы, прощались в спешке.

Глава XIV

Издали они увидели танковую колонну, она шла встречно, можно было только жаться к обочине, и они въехали в грохот и керосиновый чад. Широкие, сверкающие на солнце гусеницы, каждая из которых могла бы накрыть крошечный их «жигуленок», возникали перед глазами и укладывались, оскребая асфальт, грозно покачивались над ними длинноствольные орудия, и вся эта многотонная броневая мощь была рядом, за стеклом машины, а выше, в открытых люках, стояли танкисты в шлемофонах.

Сколько раз, глядя с гордостью на нынешние танки, Лесов думал: вот бы их тогда нам, в ту войну. Во сне не могло присниться, что будет он, не гордясь, а страшась, пробираться мимо них. Все трое в машине, они напряженно и молча каждый миг чувствовали, что их могут остановить. Включили радио – сплошное хрипенье, треск разрядов, за грохотом танков ни слова, ни голоса не разобрать.

Впереди, на выезде из-под моста, – армейский патруль, рация на машине с высоко поднятой в небо антенной и милиционер с автоматом на плече и жезлом в руке. Он внимательно вгляделся в номер машины, шедшей из-за города, показалось, шагнул вперед.

– Главное – чувствовать себя независимо, – сказал Гершуни, выпрямившись за рулем.

Но под рукой его заскрежетало в коробке передач, когда он, переключив скорость, поворачивал на зеленую стрелку, медленно проезжал мимо милиционера. Все трое ждали, вот сейчас укажет жезлом: к обочине… Проехали.

– У тебя есть валидол? – спросила Тамара.

Валидола ни у кого не было. Опустили стекла, чтобы протянуло сквозняком. Отсюда им хорошо было видно снизу, как танковая колонна, поднявшись на кольцевую дорогу, движется строем. Огромное солнце едва оторвалось от поля, и танки, проезжая, на миг заслоняли его своими телами.

– Вы нас, Израиль Исаакович, сбросьте у первого же метро, – сказала Тамара, сухими губами ловя воздух. – А вы сами куда сейчас?

– В клинику, разумеется.

И в грустном взгляде его, когда прощались, ясно прочлось: «Увидимся ли?»

В метро все было как всегда. Тот же спешащий поток людей, то же как будто выражение лиц. Только в автоматах, где обычно продавались газеты, во всех автоматах пусто, газеты не вышли. И в вагоне люди ехали молча. Пока шли от метро к дому, с удивлением замечали: ничего не переменилось. Так же снуют люди в магазины, из магазинов. У ювелирного, задолго до открытия, уже жалась к стене очередь. А в одной из подворотен мужичонка непроспавшегося вида победно нес бутылку в руке, кричал кому-то во двор:

– Авдеич! Водку продают вольно! С праздником тебя!

Дома Тамара сразу же бросилась к телефону. У Даши никто не отвечал. У Димы ответил старший внук Костя. Папа и мама на работе.

– Вы только, деточки, никому не открывайте дверь. Пусть звонят, стучат, вы даже к двери не подходите. Звоните нам сразу. А что вы делаете?

Лесов тем временем включил телевизор. Балет. Как белые тени в раю, под музыку Чайковского проплывали по сцене лебеди. «Лебединое озеро». Он выключил. Знал же, предчувствовал, должно что-то произойти. Вот они, те войска на Манежной площади… У всей Москвы стояли на виду, и никому никакого дела.

В памяти вертелась строчка стихов Сергея Орлова: «Остается небольшая малость: жизнь дожить без лишней суеты…» Да, так. Похоже, что так.

– Детей жалко, – сказала Тамара.

Детей жалко. Неужели им все заново хлебать? Он уже прослушал сообщение по радио, кто в этом ГКЧП. Все, в чьих руках сила: и армия, и КГБ, и милиция. А Горбачев – в Форосе. Кто охранял его, они же теперь и держат под арестом. Все это делается очень просто. Однажды Лесов ездил в Барвиху, в правительственный санаторий: там после операции приходил в себя, набирался сил один высокий партийный начальник, в ту пору – весьма высокий. Лесову ничего от него не было нужно, просто сохранились давние отношения, возникшие еще в ту пору, когда тот никаких видных постов не занимал: к Новому году, ко Дню Победы (человек этот воевал) посылали друг другу поздравления. И вдруг звонит его помощник: вы что же не позвоните даже, не поинтересуетесь. Позвонил. «Приезжай».

Отдельный корпус на одного. Внизу – охранник с рацией в руке. А рука, плечи, взгляд… Пока ходили по парку, разговаривали, от стен уйдя подальше, охранник следовал за ними на отдалении. Потом он же подавал пальто, и Лесов почувствовал у своих плеч его руки, затылком – близкое дыхание. Подумалось, дай такому команду: «Хватать!..» Уезжал с тяжелым чувством, вот так все время под охраной, под надзором, каждый твой шаг не только охраняют, но и докладывают – не дай бог! То же самое с Горбачевым произошло. Или нарочно туда уехал?

Тамара наконец дозвонилась на телефонную станцию: оказывается, повреждение на линии, вот почему Дашин телефон не отвечает.

– Посмотри, что со мной делается… – Она подняла рукав, кожа на руке – гусиная. – Знобит.

Он обнял ее, согревая.

– Не волнуйся. Ну что ты так?

– Разве я за себя?

Вдруг позвонил Дима:

– Включи телевизор.

Включил. Шла пресс-конференция. Вот они сидят за столом, рядышком, вот кто взял власть. Он вглядывался в их лица. Ни одного нормального лица, в каждом явные признаки вырождения.

– Смотри, – сказала Тамара, – у него дрожат руки.

Руки дрожали у вице-президента. Лесов рассмеялся зло:

– И вот эти будут править Россией? Ты лица посмотри!

– А прежние были красавцы? Хоть тот же Громыко с перекошенным ртом.

Она слушала и от волнения ничего не понимала.

– Что они говорят?

– Обожди.

Дождались конца пресс-конференции.

– Ну что? Что?

– Говорят, что сами боятся.

– Не может быть! Я – серьезно.

– Совершенно серьезно.

Но это он говорил ей, а у самого не было уверенности, мрак опустился на душу. Чем ничтожней, тем бывают страшней. Руки дрожат… Дрожащими руками да с перепугу таких можно дел натворить.