Григорий Бабаков – Поезд милосердия (страница 6)

Увидели мы тогда очень много чего, и среди этих видов были не только непередаваемые по своей красоте пейзажи нашей огромной страны и панорамы городов, были там ещё картины сломанных судеб, несчастного детства, брошенной старости, ужасы болезней, черные души, убитая вера… Мы всё это видели и пытались помогать и бороться. Мы верили в милосердие и чувствовали себя частью большого светлого дела, чувствовали себя нужными, от нас был толк, и это было хорошо.

Поезд наш был создан в рамках и под эгидой Ордена милосердия и социальной защиты имени Академика Андрея Дмитриевича Сахарова. В смысле, не сам поезд, а этот наш грандиозный рейс. Физически-то поезд как транспортное средство был, конечно, создан на вагоно- и локомотивостроительных заводах, а вот идея поезда была воплощена в формате именно этого Ордена. У того сумасшедшего физика-ядерщика из нашего домашнего подшефного дома престарелых, кстати, над кроватью висел портрет того же Сахарова, которого он называл своим учителем. Интересное совпадение.

Нам всем были розданы специальные значки этого Ордена. Значки были круглые, сантиметров пять в диаметре, выполненные в двух цветах – голубом и бежевом, какие-то глянцевые и приятные на ощупь. Очень красивые и очень лаконичные по своему исполнению. Мы все их гордо носили. Как ордена.

В общем, мы были такие социальные жирафо-спасатели. Жирафо – потому что были «жирафчиками», участвуя в подхваченном и перекроенном моей мамой на наш лад американском движении «Жираф», а спасателями – потому что спасали людей, если не физически, вытаскивая их из-под завалов или вынося из горящих домов, то, отводя им, как говорится, душу, даря тепло и просто слушая… С тех самых пор мы все знаем, что чувствует человек растоптанный и окончательно сломленный. Также мы знаем, что для того, чтобы удержать такого человека от последнего шага, часто его надо просто послушать.

Люди

С одной заложницей удела Знаком был я. Она в тоске. Два дома женщина имела: На Кипре домик и в Москве. Иной бы радовался жизни, Но сокрушалась она вся, Толкуя вечно с укоризной, Что жить вот так совсем нельзя. «Жизнь на два дома – право, пытка, — Все время сетует она, — Сную, как за иголкой нитка, Из дома в дом. Всё – суета!» А где-то по соседству с нею, Согрев лицо свое котом, Пытался спрятаться от снега Бездомный нищий под мостом. Другая женщина всё утро Кричит на дочь свою подчас: «Ты вновь меня не слышишь будто! Пойди, умойся сей же час!» Не слушает её ребенок, Все норовит бежать, играть, За телевизор сесть спросонок Или все время всем мешать. Так мучается она, снова Дитя пытаясь воспитать, Другая ж жизнь отдать готова, Лишь бы назвали ее «мать». Мужчина видный, благородных Манер исполненный вполне, Все сетует в кругу подобных, Что в жизни он не на коне: Нет на работе повышенья, Машине третий год пошел, Не нравится жены варенье — Похоже, он не ту нашел, Костюму новому сегодня Помял в шкафу он рукава, И телефон уже не модный, И вот просрочились права. Не жизнь, а каторга! Похоже, Он четко это уяснил, А в это время средь прохожих В коляске парень прокатил. Придя с войны без ног обеих И с тяжким грузом на плечах, Улыбку – ту, что нет нежнее, Дарил он солнечным лучам! Шла женщина к мосту над речкой, Воображая, что она Идет с девчоночкой беспечной, И вместе с ней идет семья. Мечты ее не исполнялись, Но под мостом, деля бушлат, Лучам сквозь дождик улыбались Бездомный нищий и солдат.

Задержка рейса

Меж тем вылет нашего рейса тогда, первого октября 1990 года, задержали. Но задержали его не по какой-то там банальной причине, вроде нелетной погоды или неготовности воздушного судна. Судно было готово, кстати, по первому разряду! Это был «Ил-86», такое ощущение, что только что с завода. Я за всю свою жизнь больше никогда не летал на таком суперсамолете. А задержали наш вылет потому, что мы… долго пели.

В этот нелегкий, но кружащий голову поход, нас, наряду с прочими, провожала солистка, лидер и основатель кантри-группы «Рыжая трава» Лариса Григорьева. Наш отъезд был делом почти государственного масштаба, и шереметьевское начальство разрешило телевидению снимать наши проводы. Каким чудом Ларисе и её гитаре, не будучи пассажирами нашего рейса, удалось, проникнув на борт самолета, задержаться там на время, сильно превышающее отведенные лимиты, неизвестно, но факт того, что наши проводы, происходившие под эту гитару непосредственно в салоне «Ила», отложили взлет ровно на час, остается фактом наших биографий.

Нам желали счастливого пути и удачи на нашем нелегком, но нужном и интересном поприще, и мы дружно пели «впереди туман, позади туман, на груди, как пламя, бьётся медный талисман» до тех пор, пока экипаж не осознал, что настала пора для самого решительного вмешательства в происходящее, не пресек всё это, не выпроводил провожающих и не вызвал для разбирательств к себе в рубку наших старших – мою маму и Тамару Васильевну.