Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 16)

чуть ли не всех. Уже после вашего ареста, я узнал об этом слу­

чайно, я перестал считать свой кукиш верхом геройства. А

когда забрали Анциферова, я высказался. Меня выслушивали

человек двадцать. Я далеко не оратор, но в тот раз произнес

единственную в жизни речь. Говорил, что погибает интеллиген­

ция, что молчать нельзя, хотя бы уж потому, что любого из

нас может постигнуть та же участь. Сказал о детях, их вместе

с родными угоняли на север, напомнил, как стыдно глядет в

глаза им, сказал, что тот, кто молчит, хуже преступника. Слу­

шали, и даже кое-кто прослезился.

— А результат?

— Обычный. Одни, обгоняя друг друга, побежали в бли­

жайшее НКВД, чтобы их не привлекли за соучастие и недоне­

сение, другие сделали вид, что ничего не слышали, третьи

скорбно вздохнули, четвертые смахнули слезинки и мелкой

рысью потрусили к коллегам, чтобы на всякий случай зару­

читься свидетельством о болезни... так-то оно безопаснее. Самое

удивительное, что первое выступление сошло мне с рук. Вы­

звали, предложили каяться.

— А вы?

— Не покаялся, и не арестовали. В беседе меня попросили,

чтобы я высказал свою точку зрения публично, на собрании.

«А если мы коллективно обжалуем арест своих товарищей?»

— спросил я своего собеседника. «Кто это «мы»? Свое мнение

35

может высказать советский народ, а народ его уже высказал.

Читайте газеты, дорогой товарищ! Коллективные жалобы за­

прещены». Я взорвался: хвалить коллективно можно, а жало­

ваться нельзя? «Ура» — кричат хором, а «караул! убивают!»

— в одиночку? «Во-первых, вас никто не убивает, а во-вторых,

я вас серьезно попрошу прекратить ненужный спор». На этом

мы и разошлись. Я тогда не знал, что мое дело попало на глаза

дружку Орлова, а он случайно проболтался Леониду. Леонид

сочинил на ходу какую-то историю, чуть ли не сынишку его я

спас от смерти, и попросил меня не трогать. Если б я успокоил

себя отговорками, вроде: как все, так и я, против силы не

попрешь, что пользы говорить без толку, придет время — ска­

жу... то меня бы оставили в покое. До сих пор носился бы

я со своим невидимым кукишем, скорбел, негодовал, возму­

щался... в душе. И молча жил, утешаясь, что и другие говорят

не больше глухонемых от рождения, а я полез в драку. Состоял­

ся заурядный митинг врачей и медсестер по поводу очередно­

го разоблачения врага народа. Я вышел, и первое, что сказал,

— это пришедший мне на память афоризм: «Бывали хуже

времена, но не было подлей». Договорить не дали. В ту же

ночь я ночевал в камере. На допросе предложили на выбор

пять иностранных разведок, в пользу которых я работал. Я

заупрямился. Сперва последовало банальное битье, даже не­

осторожно сломали руку, одиночка, карцерный режим и про­

чее. На это у меня сил хватило. Пригрозили, что примут меры

к жене и сыну, ему в то время пятый пошел. Вы понимаете,

что значит на их жаргоне принять меры. Я согласился при­

знаться, что сотрудничал с иностранной разведкой, однако и

тут не выдержал, чтоб не показать им кукиш. Я ничего не

знаю о Японии и, озорства ради, признался, что сотрудничал

именно с японской разведкой. Следователь обрадовался: в то

время японские шпионы были в моде, но пожадничал. Он стал

убеждать, чтоб я не забыл и немецкую разведку, но я с него­

дованием отверг такой вариант. «Никаких немцев — скупые,

грубые, самовлюбленные, спесивые». «А японцы?» — спраши­

вает следователь. «Японцы — это Восток, экзотика, загадка,

и к тому ж е я очень люблю японские деньги, вот только забыл,

как они называются». С японцами у нас чуть конфуз не вышел:

я с иностранными языками не дружен, отец латынь препода36

вал, с детства зубрил, и то чуть не провалился на экзаменах,