Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 52)

— Страшно, Андрюша. Ты же не такой.

131

— Я злой за всех! За тебя! За себя! За Митю! Меня под

Кировоградом ранило, Митя под огнем волоком тащил. А сам

он тоже был в ногу ранен. Слова мне не сказал. А падловцы

за волосы его и об стенку. На пацанов красные косынки одели!

Y работяг все отнимают, а дежурники с ними вместе. На кого

Падло, на того и начальство. Меня арестовали ни за что, а

судья осудил. Пожаловался городскому судье, а тот пишет: «Для отмены приговора оснований нет». Сами себя защищают, как падловцы. Ты говоришь — страшно убить их. А жить, как мы живем, — не страшно?

— В больнице хорошо, — слабо возразила Рита.

— Пока Игорь тут и Любовь Антоновна. Были бы другие

врачи, меня б тогда убили, а тебя в вензоне... — Андрей осекся.

— Забудь, Андрюша об этом. Не все люди такие.

— Что я, на всех говорю? Хороших людей больше, чем

плохих. При немцах меня хозяйки кормили, вшей выпаривали, от полицейских прятали, когда я из концлагеря бежал. Если б

не они, не выжил бы я. А зачем живу? Наши пришли — радо вался. Y меня вся спина гнила, а я на фронт просился. А потом?

Шевченко, Днепропетровск, сорок первая, падловцы... Ну, пад ловцы — суки, их даже воры презирают. Я б ни на кого не стал

обижаться, кроме как на них. Не сладил с ними, избили и

ладно. А утром начальник сорок первой ногами меня пинал, почти мертвого. Мне Монахов рассказывал. Тут никто не видит, как они нас бьют. А шевченковского следователя тоже никто

не видел? А судью моего? Собаку не бьют, если она не виновата.

Пес убежит от такого хозяина. А мне и убежать некуда. Ты

думаешь, они не знали, когда тебя судили, что ты не виновата?

— Знали, — прошептала Рита, и слезинка тихо сползла по

лицу, оставляя на щеке влажный след.

— Не плачь, Рита. Прости меня, — Андрей кончиком паль ца здоровой руки робко прикоснулся к худенькому плечу де вушки.

Андрюша ласковый... Красивый... Добрый... Он за Шигидина

заступился. Если бы встретились мы с ним раньше... Y него, наверно, девушка есть... Спросить? Стыдно... Я так хитро спро шу, что он и не догадается...

— Ты скоро на волю выйдешь. Два с половиной года оста132

лось. А мне еще сидеть и сидеть... — грустно заговорила Рита, не осмеливаясь высказать свою самую тайную мысль.

— Вот бы нам вместе освободиться. Мы бы с тобой... — Андрей смущенно закашлялся и отвернулся.

— Тебя ждут, Андрюша. Мама... девушка...

— Y меня нет девушки, — признался Андрей.

— И не было? — со страхом и надеждой спросила Рита.

— Была.

— А где ж е она? — глаза Риты потухли, голос прозвучал

подавленно. — Разлюбил ты ее?

— Мы и не встречались по-настоящему, — хмуро ответил

Андрей.

— А понарошку разве встречаются?

— Мы с ней рядышком жили. Вместе по очередям стояли.

Потом война. Меня во время бомбежки ранило. Я от поезда

отстал, а она уехала с родными. Я при немцах два года жил.

Не знал, где она, что с ней. Встретился в шевченковской мили ции. Ее сняли с поезда, за то, что документы у неё украли.

Она уже тогда туберкулезом болела.

— Ее тоже посадили?

— Выгнали. Домой поехала.

— Так она ждет тебя?

— Не ждет, Рита... Уже не ждет.

— И неправда. Я бы... ждала.

— Умерла она.

— Кто тебе сказал?

— В тюрьме пацан с нашей улицы. Он сам видел, как

Женю хоронили. — Андрей замолчал. Рита сидела понурая и

притихшая. Она понимала, как тяжело Андрею вспоминать

подругу. А в глубине души копошилось чувство, похожее на

нечистую радость. Если бы она могла высказать непонятное

ей чувство словами, то она бы сказала примерно так: «Плохо, что Андрей один, жалко. Но его никто не ждет. Может быть

я...»

— Ты любишь звезды?

— Люблю, Рита. Я помню, один раз весной ночевал в виш невом саду.

— Давно?

133

— Мальчишкой. Звезды такие болыиие-болыиие. Небо чи стое. И вишни цветут, белые, как снег. А запах такой нежный, как мамины глаза, когда она не сердится.

— Почему звезды мерцают? Смотришь, и кажется — вот-вот заговорят они. Хорошо бы улететь на звезду.

— Там никто не бывал и не будет.