Грейди Хендрикс – Пустыши (страница 5)

Когда Каллуму было три, и он засунул две батарейки D себе в задницу и орал так, что я думала, он умрет, Дженн отвезла нас в больницу и сохраняла спокойствие, пока я паниковала. И тогда все тоже было хорошо. Дженн всегда знает, что делать. Мне нужно, чтобы она сделала  это хорошим. Здесь, на ее кухне, в последний раз , мне нужно, чтобы Дженн все исправила.

— Каллум ничего не видел, — говорит она. — Ему показалось.

— Он видел, — настаиваю я. — Я была там. Они шли за ним до дома. Они стояли у нашего дома прошлой ночью.

— Это неправда, — Дженн качает головой. — Ты расстроена. Я понимаю, мы все расстроены из-за Тома Докса. Я не обесцениваю твои чувства, но… Боже, Каллум видел, как он умер. Он, наверное, в ужасе. Но ничего не случится.

— Он видел Пустыша, — говорю я. — Ты прекрасно  знаешь, что будет.

— Нет, — говорит Дженн. — Был один ужасный вечер, но это было двадцать лет назад. Все, что было до этого, — просто истории. Нас даже не было здесь. А ты знаешь, какие люди — всегда все преувеличивают.

— Шестнадцать лет назад, — поправляю я. — И это не просто истории. Мы с Каллумом видели, что случилось с Томом Доксом. А в прошлом году был Джон Литвак.

— Мы знаем об этом только со слов Шерри, — говорит Дженн. — У нее могло быть сто причин солгать.

— Нам нужно уехать, — говорю я. — Всем. Собрать вещи и уйти на последний паром. Наймем кого-нибудь, чтобы закрыл дома. Выставим на продажу. Но мы не можем оставаться. Здесь что-то не так.

— Здесь все в порядке, — говорит Дженн. — Да, давно здесь случались плохие вещи, но только с теми, кто сам  их провоцировал. С нами ничего не случится.

— А Космо что, сам напросился? — спрашиваю я, потому что уже не могу остановиться. — Его вообще убил олень? Если мы раскопаем его могилу, там будет собака?

Я кричу. Кажется, будто чья-то рука душит меня, и я кричу, чтобы слова прорвались сквозь нее. Я кричу, потому что уже поздно. Мы заключили сделку много лет назад, и срок отказа прошел. Вся наша жизнь построена на этой сделке. На этих семьях. Дни рождения, смерти, лета, все. А теперь уже поздно.

— Я убила Каллума! — кричу я. — Нам нельзя было возвращаться!

Дженн бросается ко мне, обнимает за плечи, прижимает к себе, покачивая из стороны в сторону.

— Все будет хорошо, — шепчет она мне на ухо. — Ты никого не убила, Рейчел. Не убила, не убила, не убила.

Она отстраняется и смотрит мне в глаза с абсолютной честностью и уверенностью — точно  как я вчера смотрела на Каллума.

— Ты не сделала ничего плохого, — говорит она. — Люди берут детей в походы в национальные парки, полные медведей, строят дома в зонах наводнений, садятся за руль после трех бокалов вина — и все всегда обходится. Все. Ничего плохого не случается, Рейчел. Шансы ничтожны, это статистика. Ты расстроена, переживаешь за детей, то, что случилось с Томом Доксом, выбило тебя из колеи, я понимаю. Но говорю тебе: все в порядке. Все будет хорошо.

Потом она снова прижимает меня к себе и держит, пока я рыдаю. Я реву, как подросток, заливаю ее плечо слезами, а она гладит меня по спине и повторяет, что все будет хорошо.

Когда я успокаиваюсь, она помогает мне привести себя в порядок и провожает до двери.

— Держись, — говорит она, сжимая мою руку. — Все в порядке.

Я сжимаю ее руку в ответ.

Когда я выхожу за калитку, она окликает меня:

— Рейчел?

Я оборачиваюсь — так благодарна, что у меня есть такая подруга.

— Я тут подумала, мы же обещали детям пиццу сегодня, — говорит она. — Давай маргариту в другой раз, ладно?

И я понимаю: это прощание.

Я не могу пошевелиться. Открываю рот, пытаясь вдохнуть, потому что внезапно все  изменилось. Меня предали. Смотрю на ожидающее лицо Дженн. Она ждет, когда я скажу: «Класс! Как-нибудь в другой раз!»  — но я знаю, что другого раза не будет. Не могу пошевелиться, а ее улыбка уже начинает деревенеть.

Она солгала мне.

Это были не просто друзья — они были нашей семьей за праздничным столом. Жизнью, которую мы строили двадцать лет. И теперь их нет. В один момент всех  нет. Я могу кричать на нее, могу злиться, могу бегать по дощатому настилу, стуча в двери, но в итоге ничего не изменится. Каллум увидел Пустыша, и теперь я — Шерри Литвак.

— Класс, — заставляю себя сказать. — Как-нибудь в другой раз.

Ее улыбка становится шире, рука снова машет, а я поворачиваюсь, иду в магазин, покупаю мороженое и возвращаюсь домой.

Когда у тебя никого не остается, остается семья.

Мы жарим хот-доги. Стивен жарит персики к мороженому. Прежде чем подать порции, я толку восемь таблеток «Амбиена» и подмешиваю в порции Каллума и Зи, маскируя карамельным соусом и взбитыми сливками. Стоя у стойки, я замираю, лицо искажается в уродливую маску, и я чувствую, как наворачиваются слезы. Не могу. Нельзя пугать детей. Заставляю лицо расслабиться. Тренирую улыбку в окне над раковиной, пока не стану выглядеть нормально.

На задней террасе Стивен слушает теорию Каллума о том, что люди старше двадцати пяти не должны иметь права голоса.

— Им не жить в будущем, — говорит Каллум. — Почему они решают, каким оно будет?

— Ты прав, — говорит Стивен. — Так какой минимальный возраст?

— Одиннадцать, — уверенно заявляет Каллум.

Я стараюсь не выглядеть так, будто слежу, сколько мороженого они съели.

— А десятилетние? — спрашивает Зи. — Они проживут даже дольше, чем одиннадцатилетние, так что у них должно быть еще больше  прав.

— Ладно, пусть голосуют все до восемнадцати, — говорит Каллум.

— По такой логике даже младенцы могут голосовать, — замечает Стивен.

— Их родители будут голосовать за них, — парирует Зи. — И тогда та же проблема.

Каллум выглядит раздраженным, но по-доброму.

— Ладно, — говорит он. — Это не идеально, но лучше, чем сейчас.

Ложки звякают о дно тарелок.

— Хочу посмотреть кино, — говорю я.

— Только не страшное, — говорит Каллум. Его голос уже звучит отрешенно.

— Я думала про Бесподобного мистера Фокса , — говорю я.

Зи радостно вскрикивает. Это наш семейный фильм для уюта. Не знаю, сколько раз мы его смотрели.

Мы вчетвером усаживаемся на засыпанный песком диван, и вскоре они оба зевают во весь рот. К тому моменту, как мистер Фокс начинает планировать ограбление фермы, они уже спят. Мы ждем еще пятнадцать минут, потом тихо встаем.

Стивен несет Каллума наверх, потом возвращается за Зи. Как я уже говорила, я больше не могу их поднимать. Никогда больше не понесу своих детей. Стивен кладет Зи в гостевую комнату напротив нашей спальни. Я укрываю ее, ставлю бутылку с водой на тумбочку, включаю ночник.

Стивен ждет меня в коридоре. Мы запираем дверь гостевой на случай, если Зи проснется среди ночи, хотя после четырех «Амбиенов» это будет чудо.

Мы прокрадываемся наверх, стараясь не шуметь, и стоим в комнате Каллума. Он такой красивый мальчик. Я отдала бы все, чтобы все сложилось иначе. Если бы я пошла с ним на причал, если бы он просто подождал, если бы Хиро и Финкельштейн не пришли, если бы он не пошел за Эзрой, если бы мы не начали возвращаться на остров Джекл, если бы мы вообще сюда не приезжали — но тогда мы бы столько пропустили. Они бы не узнали эти лета, мы не были бы так близки, не были бы нашей семьей, не любили бы эту жизнь. Нам так везло, потом немного не повезло, а теперь вот так. Но я не променяла бы эти лета, это время, ни единой минуты. Просто хотелось бы, чтобы их было больше.

Все было так хорошо, пока не стало плохо.

— Он должен был знать, — шепчет Стивен, потом перефразирует. — Мы  должны были научить его.

«Ошибки» — слишком мягкое слово для того, что делают родители.

Подбородок Стивена дрожит, он один раз резко кивает себе. Потом подходит к кровати и целует Каллума в лоб, в обе щеки. Не торопится. Я тоже не тороплюсь, и челка Каллума еще влажная от слез Стивена. Я целую своего мальчика в губы, глубоко вдыхаю. Я всегда буду помнить его запах. Всегда . Обещаю. Никогда не забуду, как он пахнет. Мой малыш пахнет ракушками.

Мы гасим свет и оставляем дверь приоткрытой. Внизу закрываем дверь спальни и ложимся. Стивен выключает свет и поворачивается к стене, притворяясь спящим. Я уставиваюсь в Kindle, притворяясь, что читаю. Воздух в комнате кажется густым. Знаю, мы оба делаем одно и то же. Знаю, мы оба прислушиваемся к каждому звуку в доме, ушами пробегая от комнаты к комнате, от входной двери к окну, к задней двери, к окну, к входной двери…

Время тянется медленно. Я перечитываю одну и ту же страницу. Один и тот же абзац. Одно и то же предложение. Ночь длится вечность. Ничего не происходит так долго, что сердце начинает разжиматься.

Может, Дженн была права. Может, через несколько часов Кэл проснется с сухостью во рту, Зи спросит, почему мы уложили ее в гостевой, и мы будем на пляже до половины одиннадцатого, и я увижу Дженн и буду так рада, что не сказала ей сегодня ничего непоправимого, и…