Grey – Мальформ (страница 6)
– Красное, да-да. – Эдит кивнула.
Первозданный мир красный, овумы красные, наша внутренность и кровь красные. Красный это цвет ренвуаров и мальформов. Цвет чрева Единства, рождения, жизни и смерти.
Теперь ей предстояло всю жизнь носить красное и его оттенки. С ее белой кожей, голубыми глазами и каштановыми волосами будет сочетаться бордовый. Не такой маркий, не такой яркий, не такой вульгарно утробный, не такой кровавый. Эдит не любила красный цвет. Ей представилось, как она будет плыть красным призраком среди гардин, обоев и кресел цвета мяса, среди красного дерева, красных цветов, красных огней из красных ламп. Она сама станет похожа на Аддерли, частью этого воспаленного алого безумия.
Она так надеялась, что это ее минует. Но для всех обитателей имения Милтон Хаус ее эклюзия – честь, счастье и данность. Ведь мальформы здесь – у всех. Желать иного, надеяться – что за бред? Что ж, теперь она достойная дочь Милтонов, а еще достойная ренвуар, принесшая семейству мальформа-наследника. Ей еще больше казалось, что ее мальформ – это
– Затем придет форм-доктор для патронажа, он осмотрит твоего мальформа, – продолжал Аддерли, – а после профессор Ванé. Далее праздничный ужин, а еще нужно будет договориться о мальформации в храме Формы.
– Ты, Аддерли, гляжу, уже все спланировал, – равнодушно бросила Эдит.
Она уже сидела на кровати, глядя на то, как длинные конечности Аддерли выудили из колыбели ее мальформа.
Он держал извивающегося моллюска – скользкого осьминога. Три глаза – отчего-то такие же, как у Аддерли, шарили по темной комнате. Щупальца осторожно касались присосками его тела. Он ведь выглядел не так, разве нет? Почему он все время изменяется? Не повредит ли этому мальформу контакт с Аддерли?
– Илредда… – Прозвучало в тишине. – Ил… редда. Илредда…
Эдит вздрогнула. Это первое слово.
– Прекрасно, просто прекрасно, – забормотал лорд с теплотой отеческого тона, в прямом смысле сияя, флюоресцируя от счастья. – Это
Она зажмурилась и потерла пальцами виски, а когда подняла веки вновь, то увидела Аддерли, держащего на руках вовсе не моллюска, а того же самого мальформа – в его неизменном первоначальном виде, каким тот вылупился, какого она убаюкивала, ту же пародию на младенца с огромной зубастой пастью и тремя черными глазами.
Глава 3. Заблуждение
Мы всегда что-то создаем, одновременно нечто иное разрушая – такова наша суть. Разрушив, создавать заново, чтобы снова все повторить. И так до бесконечности. Человек, как ребенок в огромной песочнице, где он волен строить замки, а затем обращать их в Первозданное, то из чего они сотворены – в песок. Создавать. Разрушать.
Игра. Все это игра и для Аксидеуса, и для Лжебога, и для Единой Формы. Но они заняли не то чтобы песочницу, а целый пляж. На нем вдоволь места, много песка, червяков, жуков и муравьев, есть вода, растения и все что только нужно для веселого времяпровождения. Но они слишком тщеславны и увлечены собой, чтобы подпустить кого-то, позволить и тебе принять участие в их забавах. А тебе очень хочется.
Гусь свинье не товарищ. И теперь ты думаешь, кто ты – гусь или свинья. А кто они?
Тогда ты придумываешь собственные правила, новую забаву – помельче, с такими же гусями или свиньями, в зависимости от того, кем ты себя счел.
Тебе хочется величия, а еще разрушения, сотворения и чего-нибудь сверх этого. Точнее, их подобия, ведь ты не смог до конца уразуметь сей замысел, хотя тебе кажется – вот она истина, вот же, прямо передо мной. Ты жаждешь примерить на себя их роль – старших мальчишек, они обсуждают женские прелести, закрыв перед твоим носом дверь.
Все что тебе остается – подглядывать в замочную скважину и краем уха уловить несколько непонятных слов. Эти прозвучавшие запретные термины, названия, обозначения смешиваются с восторгом и диким хохотом, с таинственным шепотом и приглушенными возгласами, будто кто-то прикусил собственный кулак, чтобы все эти истерические вопли и пубертатное перевозбуждение не разлетелись по всему дому.
Ты ясно ощущаешь их веселье и задор, но не понимаешь откуда те взялись, на какой почве произросли.
Ты уходишь, думая о том, что сам можешь устроить нечто подобное. Вот теперь точно пора все взять в свои руки!
Гуси или свиньи уже заждались. Настало время творить. Радоваться. Веселиться.
Но ты не увидел всего, да и не расслышал. А зачем? Ведь это иное. Твое и ничье более. Собственное творение! Ты не будешь повторять их ошибок, их глупостей. Ты все сделаешь так, как надо. И у тебя все получится.
По образу и подобию своему ты лепишь создание из глины или из воска, а может даже из собственного или чужого мумиё. В попытке творения – все способы хороши.
Голем. Энвольт. Гомункул. Можешь дать ему любое имя. Все тщетно. Давать имена легко, но ты не можешь создавать, не хватает воздуха, чтобы вдохнуть жизнь в свои творения, но пока еще этого не осознаешь. Разрушаешь. Пробуешь заново. Даже не догадываясь, что тебе дан такой дар, какого
Мальформы тоже на это способны, но и они нашли тот самый легкий способ. И вот
Вы друг друга стоите. И каждый обрел желаемое. Лепите один из одного нечто третье. И гуси, и свиньи одинаковы.
Уинтроп Ванé смотрел на лик Единой Формы: три сросшихся близнеца – ренвуар, мальформ и их единение. Что это? Бог, вера, общее дело. Симбиоз, Форма, Единство. У него много названий, но цель одна – связь. Это нить между нами. Зыбкая грань мира и гармонии, понимания и принятия, зеркала и смотрящего в него.
От мыслей о всяческих големах и божественных играх кружилась голова. Или этому виной та самая особая атмосфера в храме Формы.
Свечи, ладан, ряды скамей, разноцветный калейдоскоп витражного круглого окна под самым потолком, запах камфоры, дерева и книжной пыли, отголоски хорового пения, которое давно кончилось, но, казалось, все еще витает под сводами.
Какая-то непосильная тяжесть и невероятная воздушность. Как они здесь соседствуют? Ах, да, это же Единство!
Очередная служба в храме Формы завершилась, люди и мальформы покинули зал, а он так и остался сидеть тут.
– Уинтроп, – Тихий мужской голос прошуршал подобно страницам где-то позади него, – есть одно дело.
– Какое?
– Тут пришло письмо от Милтонов.
Он знал эту фамилию. Кто ж не знал их в Вилльфоре (а может даже за его пределами). Может, это чудаковатое семейство прославилось на весь Франкрейх?
– Но ими всегда занимался отец. Причем тут мы? – Он не обернулся и глядел на свои туфли. – Милтоны и их Милтон Хаус… – загадочно произнес Уинтроп. – Про эту семью и их имение ходят легенды, ты знаешь? В этом доме все просто повернуты на мальформах, они есть у всех и каждого там, даже у слуг, у самого завалящего уборщика, по крайней мере, так болтают!
– Я что-то такое слышал. Только почему ты так рассвирепел и говоришь таким тоном, будто это нечто дурное?
– Это не так. И ты это знаешь. Ты знаешь все. Это не из-за мальформов, а виной тому Милтоны… Не слишком жалую я подобные богатые дома и их причуды.
Ванé наконец встал и посмотрел на другого себя, если так можно назвать мальформа. На свое отражение, на то, что вовсе не ненавидел, а любил всем своим существом. На голема, который слеплен не из глины, а из материала куда более тонкого и сложного – из потаенных уголков его разума.
– А почему ты не пошел со мной на службу? – Он сплел руки на груди.
– Чтобы ты насладился одиночеством.
– Вот как? Но это не значит…
– Что я должен следовать за тобой тенью, Уинтроп, – закончил за него фразу мальформ.
– Или я за тобой. Туше! – Он улыбнулся, отгоняя подальше малоприятные воспоминания о пересудах и сплетнях про Милтонов. – Так что же ты делал?
– Молился, как и ты, только не со всеми, а в уединении – в саду.
– Хм, я не молился. Просто скучал без тебя, ожидая когда служба закончится. Мне не о чем просить, у меня есть все.
Перед ним стоял юноша, столь похожий на человека, на самого прекрасного из всех мужчин, которых Ванé только видал. Длинные ресницы его мальформа вспорхнули, с них осыпалась пыльца, а на Уинтропа взирали огромные красно-желтые глаза, напоминающие узор на крыльях бабочек павлиноглазок – они манили и пугали одновременно. Но кроме красных очей и бледности, как у альбиносов, у этого создания имелось еще кое-что отличающее его от нашего вида – под его красным плащом таились крылья.
Антропоморфные мальформы всегда привлекали Уинтропа Ванé, а тот факт, что он творец одного из таких совершенных созданий – являлся для него поводом радости и гордости. Безусловно, на то воля Единства, но он верил, что и сам принял в этом акте творения важное участие.
И ни в коем разе Уинтроп бы не желал, чтобы этот юноша вдруг сделался человеком – даже если бы такое стало возможным. Он любил его именно за это. За то, что Ио – его мальформ.