Грэм Мастертон – Проклятый (страница 39)
Мы ехали втроем на моей машине — я, Эдвард и Форрест. Джимми Карлсен тоже хотел выбраться с нами, но его мать в последнюю секунду потребовала, чтобы он ехал в Кэмбридж и съел воскресный ленч со своими кузенами из Аризоны.
— Мать Джимми из тех мегер, которые всегда обязаны настоять на своем,
— объяснил Форрест, когда мы уже отправились в путь.
— Каждая мать такова, — ответил Эдвард, и я с жалостью и сочувствием подумал о Констанс Бедфорд. Уолтер позвонил мне утром и сказал, что Констанс все еще находится в отделении интенсивной терапии и что врачи из Грейнитхед очень сдержанно оценивают ее шанс выжить. «Серьезные физические повреждения и психический шок», так звучал диагноз.
Пока я еще не рассказал Эдварду и Форресту об ужасных событиях прошедшей ночи. Я хотел сам сначала их обдумать, прежде чем начну о них дискутировать, особенно с кем-то, кто настроен так скептически, как Эдвард. Я собирался рассказать им все раньше или позже, но сейчас я просто не мог сосредоточиться. Глазами души я видел напирающих призраков, открытые гробы и потрескавшиеся глазные яблоки. Я ничего из всего этого не понимал и не хотел в этом насильно отчитываться, чтобы не создать для себя еще большего замешательства в мозгах. Это было значительно больше, чем «погребальная истерия» доктора Розена. Это был иной мир, иной род существования, слишком могущественный и таинственный для способностей и возможностей врачей и психиатров. Если я хотел как-то помочь Джейн, Нейлу Манци или этим искупляющим душам, которые преследовали меня прошедшей ночью, я должен был подробно познакомиться с этим иным миром, откидывая всякие предубеждения и готовые выводы.
В
Эти слова утвердили меня в более ранней версии, что смертельные случаи в Грейнитхед имели сверхъестественный характер, что это умершие вызывали к себе живых — что это был какой-то спиритический сеанс наоборот, с трагическими, нередко ужасными последствиями.
— По крайней мере теперь я знал только одно: что сам я неприкосновенен, что я защищен моим еле не родившимся сыном. Может, не от всей мощи того, что лежало на дне в трюме «Дэвида Дарка», но наверняка от Джейн.
Сидя за рулем, я чувствовал нарастающую горечь; горечь и усталость. Охваченный ужасающей депрессией, я повторял себе, что я совершенно бессилен, что я не могу сделать ничего, чтобы обеспечить покой душе Джейн. Хотя я и отчаивался после ее смерти, намного худшим было сознание, что ее душа все еще заключена в эту ужасную бездну среди призраков скелетов и гниющих трупов. Боль стала более мучительной, а беспомощность и отчаяние еще усилили старое чувство потери.
Я слушал Брамса по автомобильному магнитофону, чтобы успокоиться, и болтал с Эдвардом и Форрестом о Джилли Мак-Кормик, о музыке, о корпусе «Дэвида Дарка»… и снова о Джилли Мак-Кормик.
— Она к тебе неравнодушна? — спросил Эдвард, когда мы выезжали в пригороды Берлингтона.
— Это кто, Джилли?
— А кто же еще?
— Не знаю, — ответил я. Мне кажется, что между нами есть какая-то симпатия.
— Ты слышал, — завопил Форрест. — Между нами есть какая-то симпатия. Так говорит образованный тип вместо: «Мы только друзья».
Эдвард снял очки и протер их мятым платком.
— Восхищаюсь твоим темпом, Джон. Ты действительно прешь к цели, как «Шерман», когда чего-то хочешь.
— Она очень привлекательная девушка, — ответил я.
— Это точно, — согласился Эдвард. Казалось, что я почувствовал в его голосе нотку ревности.
Форрест склонился с заднего сиденья вперед и слегка похлопал Эдварда по плечу.
— Не переживай, — обратился он ко мне, — Эдвард влюбился в Джилли с первого же взгляда.
В Берлингтоне мы свернули вправо с шоссе номер 95 и поехали на северо-восток по шоссе номер 93. Автомобиль, разбрызгивая лужи воды, пересекал их. «Дворники» протестовали неустанным писком резины, скользящей по стеклу, а на боковых окнах дрожали капли дождя, как будто упорные, не дающие себя прогнать воспоминания.
— Знаете, — провозгласил Эдвард, — что Брамс играл на фортепиано в танцклассах и в портовых забегаловках.
— Это еще ничего, — ответил Форрест. — Прокофьев ведь даже готовил «сукиаки».
— А какую это связь имеет с Брамсом, ко всем чертям? — закипятился Эдвард.
— Ради Бога, заткнитесь оба, — заревел я. — Я сегодня не в настроении для академических споров.
Оба послушно заткнулись, и с минуту мы молча ехали под дождем в сторону графства Дракут. Потом Эдвард заявил:
— Так это правда? С этим «сукиаки»?
— Конечно, — подтвердил Форрест. — Он научился этому в Японии. Но в то же время он так никогда и не полюбил «суши». Заявлял, сто после «суши» его постоянно тянет сочинять в такт.
Мы добрались до Тьюксбери через пару минут после двенадцати. Эдвард уверил нас, что он великолепно помнит дорогу к дому Эвелита. Но тем не менее в последующие десять минут мы ездили кругами вокруг лужайки, разыскивая главные ворота. У ограждения стоял пожилой мужчина в длинном, до пят, непромокаемом плаще с капюшоном и хмуро приглядывался к нам, когда мы проезжали мимо него в третий раз.
Я съехал на край дороги и остановил машину.
— Крайне извиняюсь, но не подскажете, как нам доехать до дома под названием Биллингтон?
Мужчина подошел к нам ближе и вперил в нас свой строгий взгляд, как будто деревенский коп, вынюхивающий, не хиппи ли мы, и не страховые ли мы агенты из большого города.
— До дома Эвелитов? Вы это ищете?
— Да, извините. Мы договорились с мистером Дугласом Эвелитом на двенадцать часов.
Мужчина сунул руку под плащ, вытащил «луковицу» наверно в стоун весом, открыл крышку и посмотрел на циферблат через нижние части своих комбинированных очков.
— В таком случае вы опоздали. Уже 12.13.
— Только покажите нам дорогу, хорошо? — вмешался Эдвард.
— Да, доедете легко, — ответил тот. Нужно проехать ограждение и с другой стороны свернуть влево рядом с этим кленом.
— Большое спасибо.
— Не благодарите, — буркнул мужчина. — Я не пошел бы туда ни за какие сокровища.
— В дом Эвелита? Почему же?
— Этот дом проклят, вот почему. Проклят и безумен. Если бы это от меня зависело, то я сжег бы его до самого фундамента.
— Ох, успокойтесь, — бросил Эдвард. Видимо, он науськивал старика, чтобы вытянуть у него побольше информации. — Мистер Эвелит просто отшельник, вот и все. Но ведь это еще не значит, что в его доме страшно.
— Страшно, говорите? Ну так вот что я вам скажу, сынок, если хотите увидеть дом, где страшно, то поезжайте мимо дома Эвелита в летнюю ночь, вот что. Услышите наиболее безумные звуки под солнцем, вопли, стоны и так долее. Увидите удивительные отблески, танцующие на крыше, и если не ошибаюсь, то можете ко мне прийти. Поставлю вам обед и дам деньги на билет назад, откуда вы приехали.
— Из Салема, — ответил Форрест.
— Из Салема, да? — переспросил мужчина. — Ну, если живете в Салеме, то знаете, о чем я говорю.
— Вопли и стоны? — уверился Эдвард.
— Вопли и стоны, — подтвердил мужчина без дальнейших объяснений.
Эдвард посмотрел на меня, а я посмотрел на Эдварда.
— Надеюсь, что никто из нас не отказывается? — спросил я.
— Конечно, — ответил Эдвард. — А ты, Форрест?
— Я не отказываюсь, — уверил нас Форрест. — Что мне какие-то вопли и стоны.
— Не забывай и об удивительных отблесках, — предупредил его Эдвард.
Мы поблагодарили мужчину, я прикрыл стекло и объехал ограждение вокруг. За развесистым кленом, почти полностью к скрытым виноградной лозой и кустами, находились ворота из кованого железа, ведущие в резиденцию Биллингтонов, где с 1763 года жила фамилия Эвелитов.
— Мы на месте, — заявил Эдвард. — Не понимаю, как я мог забыть дорогу. Я поклялся бы, что когда я был здесь последний раз, то ворота были дальше за ограждением.
— Чуднее и чуднее, как писал Кэррол, — усмехнулся Форрест.
Я остановил машину и вышел. За воротами тянулся широкий, покрытый гравием подъезд, а в глубине стоял красивый белый дом восемнадцатого века, с колоннами, зелеными оконницами, серой гонтовой крышей и тремя оконцами мансарды в крыше. Почти все оконницы на первом этаже были закрыты. Не очень благоприятное впечатление произвел на меня вид добермана с подпалинами, который стоял у ступеней, ведущих к передним дверям и внимательно наблюдая за мной, наставив уши.
— Звонок здесь, — заявил Эдвард и потянул за черный железный захват, выступающий из столба ворот. Где-то внутри дома раздался сдавленный звон, а доберман придвинулся еще ближе к воротам, грозно всматриваясь в нас.
— Как ты относишься к собакам? — спросил меня Эдвард.
— Великолепно, — ответил я. — Просто лежу, свернувшись калачиком, и позволяю себя грызть. На меня никто никогда не жаловался в Американский Союз Кинологов, что я плохо отношусь к собакам.
Эдвард проницательно посмотрел на меня.
— Чем-то обеспокоен? — спросил он.
— Разве так заметно?
— Или делаешь идиотские замечания, или вообще ничего не говоришь. Наверно, опять видел ночью свою жену?