Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 5 (страница 49)
— Ты сам не знаешь, что говоришь, отец мой! — воскликнула Марта.
— Я говорю сейчас не как священник, Марта. Мужчина вправе размышлять вслух в присутствии жены. Даже сумасшедший, а может быть, я и в самом деле немного сошел с ума. Может, в те годы в бедных кварталах Асунсьона я и свихнулся и поэтому сижу сейчас в ожидании часа, когда мне придется убить безвинного человека…
— Ты не сумасшедший, Леон, — сказал Акуино. — Напротив, ты взялся за ум. Мы еще сделаем из тебя хорошего революционера. Разумеется, Бог — это зло, Бог — это капитализм. «Собирайте себе сокровища на небе» {56}, и они стократно окупятся в вечности.
— Я верю, что Бог — это зло, — сказал отец Ривас, — но я верю и в Его добро. Он сотворил нас по своему образу и подобию, как гласит древнее поверье. Ты отлично знаешь, Эдуардо, сколько истинной пользы в старых медицинских поверьях. Лечение змеиным ядом открыла не современная лаборатория. И старуха пользовалась плесенью с перезрелых апельсинов задолго до пенициллина. Вот и я верю в древнее, почти позабытое поверье. Он сотворил нас по своему образу и подобию, значит, наши грехи — это и Его грехи. Разве я мог бы любить Бога, если бы Он не был похож на меня? Раздвоен, как я. Подвергается искушениям, как я. Если я люблю собаку, то только потому, что вижу в ней нечто человеческое. Я могу почувствовать ее страх, и ее благодарность, и даже ее предательство. Когда она спит, то видит сны, как и я. Не думаю, чтобы я мог полюбить жабу, хотя порой, когда мне приходилось дотронуться до жабы, ее кожа напоминала мне кожу старика, который провел суровую голодную жизнь, работая в поле, и я подумываю…
— Право же, мое неверие куда легче понять, чем такую веру, как твоя. Если твой Бог — зло…
— Я провел больше двух лет в подполье, — сказал отец Ривас, — и нам приходилось ездить налегке. В наших рюкзаках богословские книги не помещаются. Только Марта сохранила молитвенник. Свой я потерял. Иногда мне попадался роман в бумажной обложке, вроде того, что я здесь читал. Какой-нибудь детектив. Такая жизнь оставляет много времени для раздумья, и, быть может, Марта права, у меня зашел ум за разум. Но иначе верить в Бога я не могу. Бог, в которого я верю, должен нести ответственность за все творимое зло так же, как и за своих святых. Он должен быть Богом, созданным по нашему подобию, с темной стороной наряду со стороной светлой. Когда ты, Эдуардо, говоришь о чудовище, ты говоришь о темной стороне Бога. Я верю, что придет время, когда эта темная сторона рассеется, как и твои коммунистические бредни, Акуино, и мы сможем видеть лишь светлую сторону доброго Бога. Ты веришь в эволюцию, Эдуардо, хотя бывает, что целые поколения людей скатываются назад, к зверью. Это долгая борьба и мучительно долгая эволюция; я верю, что и Бог проходит такую же эволюцию, как мы, только, пожалуй, с большими муками.
— Не очень-то я верю в эволюцию. Ведь ухитрились же мы породить Гитлера и Сталина за одно поколение. А что, если темная сторона твоего Бога поглотит Его светлую сторону? Представь себе, что исчезнет именно добро. Если бы я разделял твою веру, мне иногда казалось бы, что это уже произошло.
— Но я верю в Христа, — продолжал отец Ривас, — я верю в крест и верю в искупление. В искупление Бога и человека. Верю, что светлая сторона Бога в какой-то счастливый миг творения произвела совершенное добро, так же как человек может написать хоть одну совершенную картину. В тот раз Бог полностью воплотил свои добрые намерения, поэтому темная сторона может одерживать то там, то тут лишь временные победы. С нашей помощью. Потому что эволюция Бога зависит от нашей эволюции. Каждое наше злое дело укрепляет Его темную сторону, а каждое доброе — помогает Его светлой стороне. Мы принадлежим Ему, а Он принадлежит нам. Но теперь мы хотя бы твердо знаем, к чему когда-нибудь приведет эволюция — она приведет к благодати, подобной благодати Христовой. И все же это ужасный процесс, и тот Бог, в которого я верю, страдает, как и мы, борясь с самим собой — со своим злом.
— А что, убийство Чарли Фортнума поможет его эволюции?
— Нет. Я все время молюсь, чтобы мне не пришлось его убить.
— И все же ты его убьешь, если они не уступят?
— Да. Потому же, почему ты спишь с чужой женой. Десять человек подыхают в тюрьме медленной смертью, и я говорю себе, что борюсь за них и люблю их. Я знаю, что эта моя любовь — слабое оправдание. Святому достаточно было бы сотворить молитву, а мне приходится носить револьвер. Я замедляю эволюцию.
— Тогда почему же?..
— Святой Павел ответил на этот вопрос: «Потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» {57}. Он знал все о темной стороне Бога. Он был одним из тех, кто побил камнями первомученика Стефана {58}.
— И, веря во все это, ты все еще называешь себя католиком?
— Да. Я называю себя католиком, что бы ни говорили епископы. И даже сам папа.
— Отец мой, ты меня пугаешь, — сказала Марта. — Ведь всего этого нет в катехизисе?
— В катехизисе этого нет, но катехизис — это еще не вера, Марта. Это нечто вроде графика движения. В том, что я говорил, нет ничего, что противоречило бы катехизису. Когда ты была ребенком, ты учила про Авраама и Исаака {59}, и как Иаков обманул своего брата {60}, и как был разрушен Содом, вроде той деревни в Андах в прошлом году. Когда Бог — зло, Он требует, чтобы и люди творили зло; Он может создавать таких чудовищ, как Гитлер; Он губит детей и города. Но когда-нибудь с нашей помощью Он сумеет навсегда сорвать свою злую личину. Ведь злую личину иногда носили и святые, даже Павел. Господь связан с нами чем-то вроде общего кровообращения. Его здоровая кровь течет в наших жилах, а наша зараженная — в Его. Ладно, знаю — я болен или сошел с ума. Но только так я могу верить в благодать Божию.
— Куда проще вообще не верить в Бога.
— Ты в этом уверен?
— Ну, может, иезуиты и заронили в меня микроб этой болезни, но я его выделил. И слежу, чтобы он не размножался.
— Я никогда еще не говорил таких вещей вслух… Не знаю, почему заговорил сейчас.
— Может, потому, что потерял надежду?
— Тед! — позвал из соседней комнаты голос, который доктор Пларр начинал ненавидеть. — Тед!
Доктор Пларр не двинулся с места.
— Твой больной, — напомнил отец Ривас.
— Я сделал для него все, что мог. И какой смысл чинить его лодыжку, если ты собираешься пустить ему пулю в лоб?
— Тед! — раздался снова тот же голос.
— Наверно, хочет меня спросить, какие витамины Клара должна давать его ребенку. Или когда его лучше отнять от груди. Его ребенку! Темная сторона Господа Бога, наверное, смеется до упаду. Я никогда не хотел ребенка. Если бы она позволила, я бы от него избавился.
— Говори потише, — сказал отец Ривас, — хоть ты и ревнуешь к этому бедняге.
— Ревную к Чарли Фортнуму? С чего это мне ревновать? — Он выкрикнул: — Ревновать из-за ребенка? Но ребенок-то мой. Ревновать его к жене? Но она ведь тоже моя. Пока я ее хочу.
— Ты ревнуешь, потому что он любит ее.
Пларр чувствовал, как на него смотрит Марта. Даже в молчании Акуино было осуждение.
— Опять эта любовь! Такого слова нет в моем словаре.
— Дай мне твою рубашку, отец, — сказала Марта. — Я хочу ее выстирать к мессе.
— Немножко грязи не помешает.
— Ты не снимал ее три недели, отец мой. Нехорошо идти к алтарю, если от тебя пахнет псиной.
— Здесь нет алтаря.
— Дай рубашку, отец мой.
Он послушно снял рубашку, синяя краска вылиняла от солнца и была в пятнах от пищи и известки множества стен.
— Делай как знаешь, — сказал священник. — А все-таки жалко попусту тратить воду. Она еще может напоследок понадобиться.
Стемнело так, что хоть глаз выколи, и негр зажег три свечи. Одну он понес в соседнюю комнату, но тут же вернулся с нею и погасил.
— Он спит, — сказал он.
Отец Ривас включил радио, и по комнате понеслись печальные звуки музыки гуарани — музыки народа, обреченного на гибель. Треск атмосферных помех был похож на ожесточенную пулеметную стрельбу. Наверху в горах по ту сторону реки к концу подходило лето, и отблески молний дрожали на стенах.
— Пабло, выставь наружу все ведра и кастрюли, — сказал отец Ривас.,
Внезапно налетел ветер, зашелестел по жестяной крыше листьями авокадо, но тут же стих.
— Если не удастся убедить Марту, что Богу не противно голое человеческое тело, придется служить мессу в мокрой рубашке, — сказал отец Ривас.
Вдруг с ними заговорил голос, словно кто-то стоял в самой хижине, рядом:
— Управление полиции уполномочило нас зачитать следующее сообщение. — Наступила пауза, диктор искал нужное место. Им даже было слышно, как шуршит бумага. — «Теперь известно, где банда похитителей держит пленного британского консула. Ее обнаружили в квартале бедноты, где…»
Дождь из Парагвая обрушился на крышу и заглушил слова диктора. Вбежала Марта, держа в руках мокрую тряпку — это была рубашка отца Риваса. Она закричала:
— Отец мой, что делать? Дождь…
— Тише, — сказал священник и усилил звук.
Дождь прошел над ними по направлению к городу, а комната почти непрерывно освещалась молнией. С той стороны реки, из Чако, доносился гром, он придвигался все ближе, как огневой вал перед атакой.
— У вас больше нет надежды на спасение, — в перерыве между атмосферными помехами медленно, внушительно продолжал голос, отчетливо выговаривая слова, как учитель, объясняющий математическую задачу школьникам; доктор Пларр узнал голос полковника Переса. — Мы точно знаем, где вы находитесь. Вы окружены солдатами Девятой бригады. До восьми часов завтрашнего утра вам надлежит выпустить из дома британского консула. Он должен выйти один и пройти в полной безопасности под укрытие деревьев. Через пять минут после этого вы выйдете сами по одному, с поднятыми руками. Губернатор гарантирует, что вам будет сохранена жизнь и вас не вернут в Парагвай. Не пытайтесь бежать. Если кто-нибудь выйдет из хижины прежде, чем консула отпустят целым и невредимым, он будет застрелен. Белый флаг принят во внимание не будет. Вы окружены со всех сторон. Предупреждаю, если консула не отпустят целым и…»