Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 5 (страница 119)
Миссис Кэсл открыла глаза. Сара ожидала увидеть в них слезы, но они были сухи — сухи и беспощадны.
— Морис предатель, — сказала миссис Кэсл.
— Миссис Кэсл, попытайтесь понять. Это я виновата. А не Морис.
— Ты же сказала, что не была с этим связана.
— Он пытался помочь моему народу. Если бы он не любил меня и Сэма… Это была цена, которую он заплатил, чтобы спасти нас. Здесь, в Англии, вы и представить себе не можете, от каких ужасов он нас спас.
— Предатель!
Услышав снова это слово, Сара потеряла над собой власть.
— Хорошо, пусть предатель. Кого же он предал? Мюллера и его дружков? Полицейскую службу безопасности?
— Я понятия не имею, кто такой Мюллер. Морис — предатель своей родины.
— Ах, родины, — произнесла Сара в отчаянии от того, как легко штампуется суждение. — Он сказал однажды, что его родина — это я… и Сэм тоже.
— Как я рада, что его отец не дожил до этого.
Еще один штамп. В критические минуты человек, очевидно, цепляется за старые штампы, как ребенок за родных.
— Возможно, его отец лучше бы все понял, чем вы.
Эта ссора была столь же бессмысленной, как та, что произошла между нею и Морисом в последний вечер.
— Извините, — сказала Сара. — Это вырвалось у меня не намеренно. — Она готова была на что угодно, лишь бы установить хотя бы относительный мир. — Я уеду от вас, как только Сэму станет лучше.
— Куда же это?
— В Москву. Если меня выпустят.
— Сэма ты не возьмешь. Сэм — мой внук. Я же его опекунша, — сказала миссис Кэсл.
— Лишь в том случае, если Морис и я умрем.
— Сэм — британский подданный. Я добьюсь опеки над ним Канцлерского отделения Высшего суда. Завтра же повидаюсь с адвокатом.
Сара понятия не имела, что такое Канцлерское отделение. По всей вероятности, еще одно препятствие, которого не учитывал тот, кто говорил с ней из телефона-автомата. Голос у того человека был извиняющийся: он утверждал — совсем как доктор Персивал, — что он друг Мориса, но почему-то Сара ему больше поверила, несмотря на то, что говорил он осторожно, и иносказательно, и с легким иностранным акцентом.
Незнакомец извинялся за то, что ее еще не переправили к мужу. Это можно было бы устроить немедленно, если бы она поехала одна: с ребенком почти нет надежды провести ее через паспортный контроль, какие бы безупречные ей не дали документы.
— Я не могу оставить Сэма одного, — сухим от отчаяния тоном произнесла Сара, и незнакомец заверил ее, что «со временем» они найдут возможность переправить и Сэма. Если она доверится ему… И он начал давать ей завуалированные указания, где и как они могли бы встретиться: взять с собой только ручную кладь… теплое пальто… все, что ей потребуется, можно будет купить там… но она сказала:
— Нет, нет. Я не могу уехать без Сэма. — И бросила трубку.
А теперь вот Сэм заболел, и возникла эта таинственная «опека Канцлерского отделения Высшего суда», — слова эти преследовали ее, пока она шла к себе в спальню. Мальчика словно собирались поместить в приют. А можно ребенка насильно поместить в приют, как насильно отправляют в школу?
Спросить было не у кого. Во всей Англии она никого не знала, кроме миссис Кэсл, мясника, зеленщика, библиотекаря, школьной учительницы… ну и, конечно, мистера Боттомли, который то и дело возникал на ее пути — у входа в дом, на Главной улице, даже по телефону. Он так долго жил в Африке, что, возможно, чувствовал себя легко и свободно только с ней. Он был очень любезен и очень любопытен и то и дело изрекал благочестивые пошлости. Интересно, что бы он сказал, если бы она попросила его помочь ей бежать из Англии.
Наутро после пресс-конференции Мориса позвонил доктор Персивал — из, казалось, довольно странного побуждения. Морису якобы полагались какие-то деньги, и там, на службе, хотели выяснить номер его банковского счета, чтобы перевести их, — похоже, они старались быть в малом до скрупулезности честными, хотя потом Сара подумала, не испугались ли они, что денежные затруднения могут подвигнуть ее на какой-то отчаянный шаг. Могло это быть и своего рода взяткой, чтобы она сидела на месте. Доктор Персивал сказал ей — и голос его звучал, как у семейного врача:
— Я так рад, что вы ведете себя разумно, моя дорогая. Будьте разумной и впредь. — Вот так же он мог бы посоветовать: «Продолжайте принимать антибиотики».
А потом, в семь часов вечера, когда Сэм спал, а миссис Кэсл в своей комнате «припараживалась», как она это называла, к ужину, — зазвонил телефон. В такое время мог звонить мистер Боттомли, но звонил Морис. Слышно было так хорошо, точно он говорил из соседней комнаты. Сара в изумлении спросила:
— Морис, ты где?
— Ты же знаешь, где я. Я люблю тебя, Сара.
— И я люблю тебя, Морис.
— Говорить надо быстро, — предупредил он, — связь может прерваться в любую минуту. Как Сэм?
— Немного нездоров. Но ничего серьезного.
— А Борис сказал мне, что он здоров.
— Я не говорила ему. А то возникла бы еще одна сложность. Их и так безумно много.
— Да. Знаю. Передай Сэму привет.
— Конечно, передам.
— Мы можем теперь уже не говорить иносказательно. Они будут всегда нас слушать.
Воцарилось молчание. Сара решила, что Морис отошел от аппарата или что их прервали. А он вдруг сказал:
— Я ужасно скучаю по тебе, Сара.
— Ох, и я тоже. Я тоже, но я не могу оставить здесь Сэма.
— Конечно, нет. Я могу это понять.
У нее импульсивно вырвалось, о чем она тут же пожалела:
— Когда он станет немного постарше… — Это прозвучало, как обещание на далекое будущее, когда оба они уже состарятся. — Потерпи.
— Да… Борис тоже так говорит. Я потерплю. Как мама?
— Мне бы не хотелось говорить
— О, ко мне тут все очень добры. Дали кое-какую работу. Они благодарны мне. Гораздо больше, чем я заслуживаю, — я не собирался для них столько делать. — Он произнес что-то еще, чего она не поняла из-за треска на линии… что-то насчет вечного пера и булочки с шоколадной начинкой. — Мама была не так уж далека от истины.
Сара спросила:
— У тебя есть друзья?
— О да, я не одинок, не волнуйся, Сара. Тут есть один англичанин, который раньше работал в Британском совете. Он пригласил меня весной приехать к нему на дачу. Когда наступит весна, — повторил он голосом, который она еле узнала: это был голос старика, совсем не уверенного в том, что он дождется весны.
— Морис, Морис, — сказала она, — пожалуйста, не теряй надежды. — Но по последовавшему за этим долгому молчанию она поняла, что связь с Москвой оборвалась.
ДОКТОР ФИШЕР ИЗ ЖЕНЕВЫ,
или
УЖИН С БОМБОЙ
Doctor Fischer of Geneva or The Bomb Party
1980
© Graham Greene, 1980
Перевод Е. Голышевой и Б. Изакова
Кто хоть раз попотчевал обедом друзей, тот испытал, каково быть Цезарем.
По-моему, я ненавидел доктора Фишера больше всех, кого я когда-либо знал, а его дочь любил больше всех женщин в мире. Странно, что мне с ней вообще довелось встретиться, не говоря уже о том, чтобы жениться. Анна-Луиза и ее отец-миллионер занимали большой белый дворец в классическом стиле на берегу озера в Версуа, в окрестностях Женевы, а я работал переводчиком и письмоводителем на огромной застекленной шоколадной фабрике в Веве. В сущности, нас разделял целый мир, а не просто один кантон. Я начинал работать в восемь тридцать утра, когда она еще спала в своей бело-розовой спальне, которая, по ее словам, напоминала свадебный торт, а когда я выходил наспех проглотить бутерброд вместо ленча, она, наверно, еще причесывалась, сидя в халате перед зеркалом. Из прибылей от своего шоколада хозяева платили мне три тысячи франков в месяц, что, вероятно, равнялось доходу доктора Фишера за полчаса: много лет назад он изобрел «Букет Зуболюба», пасту, будто бы предохраняющую от болезней, вызванных чрезмерным потреблением нашего шоколада. Слово «букет» должно было означать особый набор запахов, и первая реклама зубной пасты изображала со вкусом подобранный букетик цветов. «Ваш любимый цветок?» Позднее для рекламы использовались фотографии очаровательных девушек с цветами в зубах — у каждой девушки во рту был свой цветок.
Но я ненавидел доктора Фишера не из-за его богатства. Я ненавидел его за высокомерие, за презрение, которое он питал ко всему на свете, за жестокость. Он не любил никого, даже дочь. Он не потрудился помешать нашему браку, хотя презирал меня не меньше и не больше, чем своих так называемых друзей, которые готовы были бежать к нему по первому зову. Анна-Луиза называла их по-английски «жабами» — этот язык она знала далеко не в совершенстве. Она, конечно, подразумевала «жадюг», но я вскоре перенял кличку, которую она им дала. В числе жаб были пьяница киноактер Ричард Дин, командир дивизии — очень высокое звание в швейцарской армии, которая дает чин генерала только в военное время, — по фамилии Крюгер, юрист-международник Кипс, консультант по налоговым вопросам мосье Бельмон и американка с подсиненными волосами миссис Монтгомери. Генерал, как кое-кто из них называл Крюгера, числился в отставке; миссис Монтгомери удачно овдовела, и все они поселились в окрестностях Женевы по одной и той же причине: чтобы не платить налогов в собственных странах и чтобы воспользоваться выгодными налоговыми условиями в кантоне. Доктор Фишер и Дивизионный были единственными швейцарцами в этой компании, когда я с ней познакомился, и Фишер был куда богаче всех остальных. Он правил ими, как хозяин управляет ослом: с кнутом в одной руке и морковкой в другой. Все они были вполне состоятельными людьми, но как их манили морковки! Только из-за них они мирились с гнусными ужинами доктора Фишера, где гостей сперва унижали (представляю себе, как он вначале спрашивал: «Неужели у вас нет чувства юмора?»), а затем одаривали. В конце концов они научились смеяться еще раньше, чем над ними сыграют шутку. Они считали себя избранниками: ведь в Женеве и ее окрестностях было немало людей, которые завидовали их дружбе с великим доктором Фишером. (Я и по сей день не знаю, доктором каких наук он был. Может быть, это звание придумали из лести, так же как командира дивизии величали «генералом».)