Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 (страница 99)
— Быть может, отец сидел здесь вечером накануне смерти, — размышлял я вслух. С той минуты как я снял с полки «Роб Роя», отец не шел у меня головы, и, вспоминая выражение лица молодой девушки на фотографии, я решил, что моя тетушка, вероятно, тоже любила его на свой лад. Но если я ждал сентиментальных воспоминаний, то здесь рассчитывать на это не приходилось: кто умер, того не воротишь — таково было убеждение тетушки.
— Закажи вина, Генри, — предложила она. — Знаешь, я наблюдаю у тебя какую-то склонность к извращению. Свидетельство тому и вся эта поездка, и урна, которую ты так бережно хранишь. Был бы твой отец похоронен в Хайгейте {202}, я бы ни за что с тобой не поехала. Я против паломничеств к могилам, если одновременно они не служат другой цели.
— Какой же цели служит наш поход? — спросил я довольно раздраженно.
— Я еще никогда не бывала в Булони, — отвечала тетушка. — А я всегда рада посмотреть новые места.
— Вы, как дядя Джо, хотите продлить жизнь.
— Конечно, хочу, я умею получать от нее удовольствие.
— И в скольких же комнатах вы успели пожить?
— В очень многих, — весело отозвалась она, — но до того этажа, где уборная, я, кажется, еще не добралась.
— Мне пора домой, — с пронзительной интонацией сказал по-английски один из мужчин у стойки. Он был сильно под хмельком и когда нагнулся погладить собаку, то промахнулся.
— Еще по одной за наш паром, — запротестовал второй.
Из этой фразы я сделал вывод, что он работает на Британской железной дороге.
— Проклятая «Кентская дева» {203}. Моя жена тоже была когда-то кентской девой.
— Давненько уже не дева, приятель, давненько.
— Верно. Поэтому я и обязан являться домой ровно в девять вечера, чтоб ей застрелиться.
— Ревнивая она у тебя, приятель.
— Ненасытная она.
— Никогда не любила слабаков, — заметила тетушка. — Твой отец не был слабым, он был ленивым. Он считал, что на свете нет ничего, за что стоило бы сражаться. Он не стал бы сражаться за саму Клеопатру… {204} но он придумал бы какой-нибудь хитрый маневр. Не в пример Антонию {205}. Меня удивляет, что он забрался в Булонь — для него и это было далеко.
— Может быть, поехал по делам.
— Тогда он послал бы компаньона. Кстати, этот компаньон, Уильям Кёрлью, — вот уж был слабак. Он завидовал интрижкам твоего отца — сам он и одну-то женщину не мог удовлетворить. Он вечно терзался по этому поводу, так как жена у него была идеальная: ласковая, расторопная, покладистая, а то, что она была немножко требовательна как женщина, другой бы муж счел достоинством. Уильям сам сознавал, что невозможно бросить безупречную жену — надо, чтобы она тебя бросила, и твой отец, который был гораздо изобретательнее, чем предполагали окружающие и чем допускала твоя мать, придумал для него хитрый план: Уильям должен был писать жене анонимные письма, обвинявшие его в супружеской неверности. Такие письма выполняли бы сразу четыре задачи: льстили его самолюбию, объяснили бы жене, почему он к ней невнимателен, заставили бы ее утратить самообладание и в конце концов, возможно, привели бы к разводу, причем его мужская честь была бы спасена (он решил заранее признать все обвинения). Первое письмо твой отец сочинил сам; Уильям кое-как перепечатал его на собственной машинке и вложил в желтый конверт, в какие вкладывал счета: тут он допустил промашку. Письмо гласило: «Ваш супруг, сударыня, бесстыдный лжец и низкий распутник. Спросите его, как он проводит вечера, когда вы уходите в дамский клуб, и на что он транжирит семейные деньги. То, что вы сберегли рачительным хозяйствованием, становится добычей другой женщины». Твой отец любил архаичный стиль — в этом сказывалось влияние Вальтера Скотта.
В тот вечер, когда пришло письмо, в доме Кёрлью ожидались гости. Миссис Кёрлью как раз взбивала диванные подушки. Она мельком взглянула на желтый конверт, решила, что это счет, и положила его на стол. Можешь себе представить состояние Уильяма. Я хорошо его в то время знала, да, собственно, я тоже была у них в тот вечер в гостях вместе с твоими родителями. Отец твой рассчитывал быть там в решающий момент. Но подоспело время уходить, оставаться дольше, даже под предлогом разговора о делах, было неудобно, а письмо так и лежало невскрытым. Как развивались события дальше, отцу пришлось узнать позже от самого Уильяма.
Мелани — такое уж дурацкое у нее было имя, а вместе с фамилией Кёрлью звучало еще глупее, — Мелани вытирала бокалы, когда Уильям поднял с пола из-под столика желтый конверт.
— Это твое, душенька? — спросил он, и она ответила, что это всего лишь счет.
— Все равно конверт надо вскрыть, — возразил Уильям и протянул ей письмо. А затем пошел наверх бриться. Она не требовала, чтобы он брился к обеду, но еще на заре их брака недвусмысленно дала понять, что в постели предпочитает гладкие щеки — кожа у нее была очень чувствительная. (Иностранцы всегда считали, что у нее типично английский цвет лица.) Дверь в ванную была приоткрыта, и Уильям увидел, что желтый конверт она положила на туалет, так и не распечатав. От напряженного ожидания Уильям порезался в трех местах, так что пришлось налепить клочочки ваты, чтобы остановить кровотечение.
Мужчина с собакой проследовал мимо нашего столика.
— Давай иди, поганец. — Он с удрученным видом тянул пса за поводок.
— Домой, к кентской деве, — поддразнивал его приятель, оставшийся у стойки.
Я узнал этот особый блеск в глазах тетушки. Я уже видел его в Брайтоне, когда она знакомила меня с историей собачьей церкви, потом в Париже, когда она рассказывала про роман с мсье Дамбрёзом, затем в Восточном экспрессе, когда описывала бегство мистера Висконти… Сейчас она вся ушла в свое повествование. Уверен, что мой отец, поклонник Вальтера Скотта, не сумел бы рассказать про семейство Кёрлью и вполовину так динамично — диалога у него было бы меньше, а описаний больше.
— Уильям, — продолжала тетушка, — вышел из ванной и забрался в огромную двуспальную кровать — Мелани сама ее выбрала в «Клене». Уильям так волновался, что, полный нетерпеливого ожидания, даже не взял на ночь книжку в кровать. Он хотел, чтобы решающая минута наступила как можно скорее.
— Я сейчас, милый, — сказала Мелани, намазываясь кольдкремом Понда, который она предпочитала всем новым кремам — по ее понятиям, он больше соответствовал ее типично английскому цвету лица.
— Неприятный счет?
— Какой счет?
— Который упал на пол.
— Ах, этот. Я еще не смотрела.
— Будь осторожней, ты его опять потеряешь.
— Хорошо бы, если бы навсегда! — добродушно отозвалась Мелани. Правда, она позволила себе такое легкомыслие только на словах — она всегда вовремя расплачивалась за покупки и не позволяла себе дольше месяца продлевать в магазине кредит. Поэтому она вытерла пальцы косметической салфеткой, вскрыла письмо и прочла первые неровно напечатанные слова: «Ваш супруг, сударыня…»
— Нет, ничего неприятного, — сказала она, — так, ерунда. — И она внимательно прочла письмо до конца — подписано оно было «Сосед и доброжелатель». Потом разорвала его на мелкие кусочки и бросила в мусорную корзинку.
— Как можно уничтожать счет! — воскликнул Уильям.
— Из газетного киоска, всего несколько шиллингов. Я уже утром заплатила. — Она взглянула на него и сказала: — Какой ты у меня замечательный муж, Уильям. — Потом подошла к постели и поцеловала его, и он угадал ее намерения.
— После гостей я так устаю, — неуверенно пробормотал он и деликатно зевнул.
— Конечно, милый, — сказала Мелани и улеглась рядом без единого слова недовольства. — Хороших тебе снов. — Тут она заметила вату на щеках. — Бедненький ты мой, порезался. Сейчас твоя Мелани промоет тебе ранки. — И добрых десять минут она возилась с его физиономией, промывая порезы спиртом и заклеивая пластырем, как будто ничего особенного не произошло. — Какой у тебя смешной вид, — добавила она весело и беззаботно. И как рассказывал твоему отцу Уильям, поцелуй, который она запечатлела на кончике его носа, был совершенно невинным. — Милый, смешной Уильям. Я способна все тебе простить.
И вот тут Уильям потерял всякую надежду. Идеальная она была жена, ничем не пробрать… Твой отец повторял, что слово «простить» отдавалось в ушах Уильяма, как колокольный звон в Ньюгейте, возвещающий казнь {206}.
— Значит, ему так и не удалось развестись? — поинтересовался я.
— Он скончался много лет спустя на руках у Мелани, — ответила тетушка Августа, и мы доели яблочный пирог в полном молчании.
Глава 18
На другое утро, такое же пасмурное, что и накануне, мы с тетушкой Августой поднимались по отлогому склону к кладбищу. На лавчонке висело объявление: «Deuil en 24 heures» [85]; из кабаньей туши, вывешенной перед дверью мясной лавки, капала кровь, и записка, приколотая к морде кабана, призывала: «Retenez vos morceaux pour jeudi» [86], но моей душе четверг ничего не говорил, да и тетушкиной не многим больше.
— «Праздник цветочка» {207}, — прочла она, заглянув в требник, который взяла с собой для столь подходящего случая, — но тогда при чем тут кабан? Еще есть праздник Святого Фомы из Херефорда, умер он в изгнании в Орвието, но, по-моему, даже англичане про такого не слыхали.
На воротах Верхнего города была прибита мемориальная доска в память погибших героев Сопротивления.