Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 (страница 49)
— Нет, старина, увольте. Я им и раньше досаждал, вряд ли они окажут мне любезный прием.
— Прием у Папы Дока будет еще хуже. Тут ваше единственное спасение.
— Есть причины, старина. — Джонс замолчал, и я подумал, что сейчас наконец-то последует полное признание, но… — О, господи! — сказал он. — Я забыл поставец. У вас в конторе. На столе.
— Не обойдетесь без него, что ли?
— Я люблю его, старина. Он везде со мной побывал. Он приносит мне удачу.
— Если это так уж важно, я завтра привезу его вам. Так что же, попробуем на «Медею»?
— В случае какой-нибудь закавыки вернемся сюда, в последнее прибежище. — Он примерился к другой песенке — на сей раз, кажется, к «Соловьиным трелям», но дело не пошло. — Ведь надо же! Столько мы с ним претерпели вместе, и вот забыл…
— Это единственный раз, когда вы выиграли пари?
— Пари? Какое пари?
— Вы же говорили, что выиграли его на пари.
— Разве? — Он задумался. — Старина! Вы здорово из-за меня рискуете, и я уж буду с вами начистоту. Это было не совсем так. Я его стибрил.
— А Бирма — тоже не совсем так?
— Не-ет! В Бирме-то я побывал. Даю слово.
— Где стибрили — у Эспри?
— Не собственноручно, разумеется.
— Значит, опять изворотливость помогла.
— Я тогда работал. В одном месте. И воспользовался чеком той фирмы, но подпись поставил свою. Не садиться же за подделку. Это был просто краткосрочный заем. Знаете, увидел я этот поставец и влюбился в него с первого взгляда и вспомнил тот, что был у нашего командира.
— Значит, в Бирме он с вами не побывал?
— В этой части я немножко приукрасил, но в Конго он мне сопутствовал.
У статуи Колумба я вышел из машины — полицейским пора было привыкнуть, что мой «хамбер» частенько стоит здесь по вечерам, хоть и не один, — и отправился впереди Джонса на разведку. Все сошло проще, чем я ожидал. Полицейского у сходен почему-то не оказалось, и они были все еще спущены — для тех, кто задержится у мамаши Катрин. Может, он пошел в обход своего участка, может, просто завернул за угол помочиться. В верхнем конце сходен стоял вахтенный, но, увидев наши белые лица, он пропустил нас.
Мы поднялись на палубу, и Джонс воспрянул духом — а то он совсем было замолк после своего признания. Проходя мимо салона, он сказал:
— Помните прощальный концерт? Вот вечерок-то был! Помните Бакстера со свистком? «Но выстоит Лондон и Трафальгар-сквер». Каких только людей не встретишь на этом свете!
— Он уже на том свете. Умер.
— Эх, бедняга!.. А ведь это придает ему какую-то почтенность, верно? — добавил он чуть ли не с тоской.
Мы взобрались по трапу к капитанской каюте. Я не испытывал удовольствия при мысли о предстоящем разговоре с капитаном, помня его отношение к Джонсу после запроса из Филадельфии. До сих пор все шло гладко, но не было у меня особенной надежды, что удача будет сопутствовать нам и дальше. Я постучал в дверь и почти тут же услышал голос капитана, хрипловатый и строгий:
— Войдите.
Хорошо хоть, что я не разбудил его. Он полулежал на койке в ночной рубашке белого полотна и с очками на носу, сквозь толстые стекла которых глаза его поблескивали, точно осколки кварца. Он держал книгу наклонно, чтобы на нее падал свет лампочки; и я увидел, что это роман Сименона {62}, и немножко приободрился: значит, ничто человеческое ему не чуждо.
— Мистер Браун! — воскликнул капитан, точно старая леди, застигнутая врасплох в гостиничном номере, и, точно старая леди, невольно потянулся левой рукой к вороту ночной рубашки.
— И майор Джонс, — весело присовокупил Джонс, вынырнув у меня из-за спины на видное место.
— А, мистер Джонс, — с явным неудовольствием проговорил капитан.
— Надеюсь, у вас найдется место для пассажира? — спросил Джонс все с той же неубедительной бойкостью. — Шнапса, надеюсь, хватит?
— Для пассажиров хватит. Но разве вы наш пассажир? В такой поздний час… У вас, наверно, и билета нет.
— У меня есть деньги, капитан, я заплачу.
— А выездная виза?
— Пустая формальность — я же иностранец.
— Эту формальность соблюдают все, кроме преступных элементов. Я подозреваю, что у вас какие-то неприятности, мистер Джонс.
— Да. Можете считать меня политическим беженцем.
— Тогда почему же вы не попросили убежища в британском посольстве?
— Я решил, что на милой старушке «Медее» мне будет уютнее. — В этой фразе явно чувствовался отзвук мюзик-холла, и, может, поэтому он повторил: — На милой старушке «Медее».
— Вы никогда не были здесь желанным гостем, мистер Джонс. Слишком много о вас запрашивают.
Джонс посмотрел на меня, но чем я мог ему помочь?
— Капитан, — сказал я, — вы же знаете, как здесь обращаются с арестованными. Правила — понятие растяжимое…
Белая ночная рубашка капитана, вышитая по вороту и обшлагам, возможно, руками его грозной жены, была до ужаса похожа на мантию, он взирал на нас с высоты своей койки, точно с судейского кресла.
— Мистер Браун, — сказал он. — А мое служебное положение? Я возвращаюсь сюда ежемесячно. Неужели вы думаете, что в мои годы компания переведет меня на другое судно, которое ходит другим рейсом? После того, на что вы меня толкаете.
Джонс сказал:
— Простите. Я об этом не подумал, — сказал с мягкостью, неожиданной для капитана, по-моему, не меньше, чем для меня, потому что, когда капитан заговорил снова, он как бы оправдывался:
— Не знаю, есть у вас семья, мистер Джонс, но я человек семейный.
— Нет, — признался Джонс. — У меня никого нет. Ни души. Если не считать, что кое-где оставляешь за собой хвостики. Вы правы, капитан. Мною можно пожертвовать. Надо искать какой-то другой выход. — Он призадумался — мы смотрели на него молча — и вдруг сказал: — Я могу зайцем, если вы закроете на это глаза.
— Тогда я буду вынужден сдать вас полицейским властям по прибытии в Филадельфию. Так ли это вам нужно, мистер Джонс? Мне кажется, что в Филадельфии вас кое о чем захотят порасспросить.
— Ничего серьезного нет. Просто за мной числится небольшой должок.
— Частный?
— По зрелом размышлении это, пожалуй, действительно не совсем то, что мне нужно.
Меня восхищало спокойствие Джонса: будто он сам был судьей и разбирал с двумя экспертами какое-то запутанное дело в суде лорда-канцлера.
— Выбор действий, по-видимому, строго ограничен. — Таков был подведенный им итог.
— Тогда я еще раз советую вам обратиться в британское посольство, — проговорил капитан холодным тоном человека, который знает точные ответы на все вопросы и возражений не ждет.
— Кажется, вы правы. Беда в том, что я не совсем поладил с консулом в Леопольдвиле, а они все одного покроя — только о своей карьере и думают. Сюда, наверно, тоже обо мне донесли. Вот задача-то! Вы в самом деле будете обязаны сдать меня фараонам в Филадельфии?
— Да, обязан.
— Выходит, что в лоб, что по лбу. — Он повернулся ко мне. — А если попробовать какое-нибудь другое посольство, куда на меня ничего не могло поступить?
— На это существуют определенные дипломатические установления, — сказал я. — Чужие посольства не вправе предоставлять иностранцам политическое убежище. Вы у них засели бы надолго, до тех пор, пока здесь не сменится правительство.
Кто-то загромыхал башмаками по трапу. В дверь постучали. Я заметил, что у Джонса перехватило дыхание. Он был не так уж спокоен на самом-то деле.
— Войдите.
Дверь отворил помощник капитана. Он не удивился, увидев нас, как будто присутствие посторонних в капитанской каюте не было для него неожиданностью. Он заговорил с капитаном по-голландски, и капитан задал ему какой-то вопрос. Помощник ответил, глядя на Джонса. Капитан повернулся к нам. Словно отказавшись наконец от надежды провести вечер в обществе Мегрэ {63}, он отложил книгу в сторону. Он сказал:
— У сходен стоит офицер с тремя полицейскими. Они хотят подняться на борт.
Джонс испустил глубокий, сокрушенный вздох. Может быть, в эту минуту «Сагиб-хаус» и восемнадцатая лунка исчезли у него из глаз.
Капитан отдал по-голландски какое-то распоряжение помощнику, и тот вышел из каюты. Капитан сказал: