Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 (страница 44)
— Montrez-moi votre [46] полномочия. Votre полномочия, ou sont-ils? [47] — На слух тонтонов таинственное иноземное слово звучало куда страшнее, чем слова знакомые.
Наконец капитан Конкассер заговорил:
— Мадам…
И ее свирепые близорукие глаза поместили его в фокусе.
— А! — сказала она. — Это вы? Вас-то я знаю. Вы избиватель женщин. — В самоучителе Гюго соответствующего слова не оказалось, и ей пришлось и дальше изливать свое негодование на родном языке. Она двинулась на Конкассера, перезабыв все, что было с таким трудом заучено. — Как вы смеете врываться сюда с револьвером? Дайте его мне, — и протянула руку, точно перед ней был мальчишка с рогаткой. Хотя капитан Конкассер не понимал, что она говорит, смысл этого жеста был ему совершенно ясен. Точно пряча свое сокровище от разгневанной мамаши, он сунул револьвер в кобуру и застегнул ее. — Встать с кресла, черная дрянь! Стоя со мной разговаривать! — И она тут же добавила в оправдание того, чему посвятила всю свою жизнь, словно этот отголосок нэшвиллского расизма обжег ей язык: — Вы позорите цвет своей кожи.
— Кто эта женщина? — слабым голосом проговорил капитан Конкассер.
— Жена Кандидата в президенты. Вы с ней уже встречались.
И по-моему, он только сейчас вспомнил сцену, разыгравшуюся на похоронах Филипо. У него выбили почву из-под ног. Тонтоны глядели на своего начальника сквозь темные очки и ждали команды, но ее так и не последовало.
Словарные запасы Гюго снова были в полном распоряжении миссис Смит. Как она, наверно, трудилась все то долгое утро, пока мы с ее мужем ездили в Дювальевиль! Она проговорила с чудовищным акцентом:
— Вы искал. Вы не нашел. Вы может идти.
Если не считать некоторой неправильности глагольных форм, такие конструкции вполне соответствовали второму уроку по Гюго. Капитан Конкассер пребывал в нерешительности. Несколько увлекшись, миссис Смит попыталась даже употребить в одной фразе сослагательное наклонение и будущее время и все перепутала, но капитан Конкассер прекрасно понял, что она хотела сказать следующее: «Если вы не уйдете, я приведу сюда мужа». Он сдался. Он увел своих подручных с веранды, и через минуту они уже катили к шоссе, сигналя еще пронзительнее, чем при въезде, и натужно похохатывая, чтобы хоть как-то залечить уязвленную гордость.
— Кто он такой?
— Один из новых дружков Джонса, — сказал я.
— При первой же возможности поговорю с мистером Джонсом на эту тему. С кем поведешься… У вас весь рот в крови. Пойдемте со мной наверх, я промою вам рану листерином. Мы с мужем в каждую поездку обязательно берем флакон листерина.
— Больно? — спросила меня Марта.
— Нет, — сказал я. — Теперь не очень.
Не помню дня, когда мы с ней были так наедине и так в мире друг с другом. Долгие дневные часы тускнели за москитной сеткой на окне спальни. Когда я вспоминаю этот день, мне кажется, что нам было дано увидеть вдали страну обетованную, мы добрались до самого края пустыни: впереди нас ждало млеко, ждал мед, и мужи, посланные высмотреть землю, шли, сгибаясь под тяжестью виноградных гроздьев. К каким же ложным богам мы воззвали тогда? Что еще должны мы были сделать, кроме того, что делали?
Впервые Марта приехала в «Трианон» сама, по собственному желанию, без уговоров. Впервые мы с ней заснули на моей кровати. Сон длился каких-нибудь полчаса, но с тех пор я ни разу не спал так крепко. Я проснулся, дернувшись от прикосновения ее губ: десны у меня все еще саднили. Я сказал:
— Джонс прислал мне письмо — извиняется. Он заявил Конкассеру, что такое обхождение с его другом считает оскорбительным лично для себя. Грозил прервать отношения.
— Какие отношения?
— А бог его знает. Пригласил меня выпить с ним сегодня вечером. В десять. Я не поеду.
В сумерках нам почти не было видно друг друга. Каждый раз, как Марта заговаривала, я ждал: сейчас она скажет, что ей пора уходить. Луис уехал в Южную Америку с докладом своему министерству иностранных дел, но оставался Анхел. Я знал, что она пригласила к чаю каких-то его приятелей, но чай — ведь это ненадолго. Смитов дома не было — еще одна встреча с министром социального благосостояния. На сей раз он просил, чтобы они приехали одни, и миссис Смит захватила с собой самоучитель Гюго, на случай, если понадобится перевод.
Мне послышалось, будто где-то хлопнула дверь, и я сказал Марте:
— Наверно, Смиты вернулись.
— А ну их, этих Смитов. — Она положила руку мне на грудь и сказала со вздохом: — Ох, как я устала.
— А усталость приятная или неприятная?
— Неприятная.
— Почему? — Вопрос был глупый, учитывая наше с ней положение, но мне хотелось услышать от нее то, о чем я сам столько раз говорил.
— Я устала от того, что никогда не могу побыть одна. Устала от людей. Устала от Анхела.
Я изумился:
— От Анхела?
— Сегодня я подарила ему целую коробку с разными фокусами и загадками. На всю неделю занятия хватит. Если бы провести эту неделю с тобой!
— Неделю?
— Я понимаю. Недели мало, да? Теперь у нас с тобой уже не интрижка.
— Интрижка кончилась, когда я был в Нью-Йорке.
— Да.
Откуда-то издалека, из города, донеслись звуки выстрелов.
— Кого-то убивают, — сказал я.
— Ты разве не слышал? — спросила она.
Еще два выстрела.
— Ты не знаешь про расстрелы?
— Нет. Крошка Пьер уже давно здесь не был. Жозеф исчез. Новости до меня не доходят.
— Карательные меры. За налет на полицейский участок из тюрьмы взяли двух арестованных и должны были расстрелять их на кладбище.
— В темноте?
— Так впечатление будет сильнее. Поставят там юпитеры и телевизионную камеру. Велено привести всех школьников. Приказ Папы Дока.
— Тогда тебе лучше выждать, когда зрители разойдутся, — сказал я.
— Конечно. Только так это и касается нас с тобой. Мы ко всему этому не причастны.
— Да. Не очень-то хорошие получились бы повстанцы что из тебя, что из меня.
— А из Жозефа и подавно не получится. С его-то ногой.
— Или из Филипо без его заветного «брена». Может, он носит в нагрудном кармане томик Бодлера в защиту от пуль?
— Тогда не суди меня слишком строго, — сказала она, — за то, что я немка и немцы ничего не сделали.
Говоря это, она передвинула руку, и меня снова охватило желание, и я не стал допытываться, что значат ее слова. До того ли было, когда Луис крепко сидел в Южной Америке, Анхел отгадывал загадки, а Смиты нас не видели и не слышали. Я уже вкушал млеко ее грудей и мед ее лона и ступил на мгновение на землю обетованную, но дрожь надежды скоро стихла, и Марта снова заговорила, точно мысли ее ни на минуту не оставляли привычной колеи. Она сказала:
— Как это по-французски, когда люди выходят на улицу?
— Моя мать, кажется, выходила, разве только медаль Сопротивления преподнес ей в подарок ее возлюбленный.
— Мой отец вышел на улицу в тысяча девятьсот тридцатом году, но он стал военным преступником. Всякое действие опасно, правда?
— Да, мы усвоили это на их примере.
Пора было одеваться и идти вниз. Ступенька за ступенькой — и с каждой все ближе и ближе к Порт-о-Пренсу. Дверь в номер Смитов стояла открытой, и миссис Смит оглянулась на нас. Мистер Смит сидел, держа шляпу в руках, а ее рука лежала у него на затылке. В конце концов они ведь тоже были любовники.
— Ну вот, — сказал я, когда мы шли к машине. — Они нас увидели. Испугалась?
— Нет. Легче стало, — сказала Марта.
Я вернулся в отель, и миссис Смит окликнула меня из своего номера. Ну, подумал я, сейчас надо мной учинят суд за прелюбодеяние, как над тем — из Салема. Не пришлось бы Марте носить алую букву на груди. Я почему-то считал, что поскольку Смиты вегетарианцы, следовательно, они должны быть и пуританами. Но ведь любовные страсти допустимы, наличие кислот в организме тут ни при чем, а чувство ненависти как будто не свойственно ни ему, ни ей.
Я нехотя поднялся наверх и застал их в той же позе. Миссис Смит сказала с неожиданной заносчивостью, точно она прочла мои мысли и вознегодовала на меня:
— Очень жаль, что мне не удалось поздороваться с миссис Пинеда.
Я ответил без всяких обиняков:
— Она торопилась домой, к сыну. — И миссис Смит даже бровью не повела. Она сказала:
— Мне хотелось бы познакомиться с этой женщиной поближе.