Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 (страница 124)
Я медленно побрел к дому, чтобы как можно осторожнее сообщить новость тетушке Августе. Музыканты на террасе все еще играли, они умаялись вконец и буквально засыпали над своими инструментами. Но когда я вошел в залу, то увидел там одну лишь пару — тетушку с мистером Висконти. Мне вспомнился дом позади «Мессаджеро», где они встретились после долгой разлуки и танцевали между диванами, а проститутки смотрели на них в изумлении. Сейчас они медленно кружились в вальсе и не заметили, как я вошел, — двое стариков, соединенных глубоким, неизлечимым эгоизмом взаимной страсти. Они потушили люстры, и в большой комнате, куда свет проникал лишь с террасы, в простенках между окнами темнели заводи мрака. Они кружились, их лица то исчезали, то возникали снова. На какой-то миг тени придали тетушке обманчиво юный облик, она сделалась той, с отцовского снимка, переполненной счастьем, а в следующую минуту передо мной была старая женщина, которая взирала на мисс Патерсон с такой беспощадной жестокостью и ревностью.
Я окликнул ее, когда она оказалась близко.
— Тетушка Августа!
Но она не отозвалась, ничем не выдала, что слышит меня. Неутомимые в своей страсти, они продолжали танцевать, удаляясь в сумрачную глубину комнаты.
Я сделал несколько шагов вперед, они опять приближались ко мне, и я окликнул ее вторично:
— Мама, Вордсворт там мертвый.
Но она лишь взглянула на меня через плечо партнера и сказала:
— Да, дорогой, все в свое время, а сейчас ты разве не видишь — я танцую с мистером Висконти?
Лампа фотографа разорвала темноту. У меня до сих пор сохранился этот снимок — наша семейная троица застыла на месте, пригвожденная молниеносной вспышкой; видна дыра в верхней челюсти у Висконти, который улыбается мне, как сообщник; я выбросил руку в окаменелой мольбе; а моя мать смотрит на меня с выражением нежности и упрека. Я отрезал еще одно лицо, которого не заметил тогда в комнате с нами, — лицо старикашки с длинными усами. Он опередил меня с вестью. Позднее мистер Висконти уволил его по моему настоянию (моя мать не принимала участия в споре, она сказала, что это дело должны улаживать мужчины), так что Вордсворт остался не вовсе неотомщенным.
Нельзя сказать, однако, что у меня есть время размышлять о бедном Вордсворте. Мистер Висконти не нажил еще состояния, и импорт-экспорт отнимает у меня все больше времени. У нас бывают периоды взлетов и падений, так что фотографии, сделанные во время нашего, как мы называем, великого приема, где запечатлены высокопоставленные гости, не раз оказывали нам услугу. «Дакота» теперь принадлежит нам целиком, поскольку нашего партнера случайно застрелил полицейский из-за того, что тот не умел объясняться на гуарани. И теперь все свободное время я трачу на изучение этого языка. В следующем году дочери начальника таможни исполняется шестнадцать лет, и я женюсь на ней. Союз наш одобрен мистером Висконти и ее отцом. Между нами, конечно, большая разница в возрасте, но она нежное и послушное создание, и теплыми благоухающими вечерами мы читаем с ней вместе Браунинга:
Общий комментарий
Роман «Комедианты» (1966) явился приметной вехой не только творческой, но и личной биографии Грина. Он ознаменовал конец многолетнего союза писателя с издательством «Хайнеманн», глава которого А. С. Фрир в 60-е годы отошел от дел. «Дорогому Фриру» — с благодарностью за добрые советы и моральную поддержку — Грин и посвятил свой новый роман, одновременно посетовав, что теперь ему приходится искать другое «пристанище». Таким «пристанищем» для «Комедиантов» и последовавших за ними произведений стала издательская фирма «Бодлей Хед».
Что касается творческого развития Грина, то даже на фоне «Тихого американца» и «Нашего человека в Гаване» роман «Комедианты» выделяется политической остротой и злободневностью. Созданный на его страницах образ тиранического режима, при всем тяготении к обобщенности, отразил черты конкретного государства — Гаити, «республики кошмаров», президент которой Франсуа Дювалье объявил себя в 1964 году пожизненным диктатором и установил в стране жесточайший террор. Ставшие обыденностью пытки и расправы над попавшими в немилость «Папы Дока» и его приспешников сочетались на Гаити с игрой в демократию и единство нации, со строительством новой столицы — Дювальевиля, претендовавшей на особую пышность (правда, вскоре захиревшей).
Этот трагический фарс, привлекший внимание писателя, во многом определил выбор названия и проблематику произведения. На Гаити Грин побывал еще в 50-е годы, в относительно спокойный период в жизни страны, а в 1963 году вновь отправился на остров, по его признанию, «вдохновленный газетной статьей» и стремясь «избежать Лондона и замкнутого писательского существования». «Это был самый тяжелый и, наверное, самый жестокий год правления Папы Дока», в чем писатель, всегда испытывавший интерес к «горячим точкам» планеты, поспешил убедиться собственными глазами.
Трагический опыт пребывания на Гаити, связанный с риском для жизни, с глубоким душевным потрясением при виде картин насилия, с постоянной угрозой провокации, не только расширил писательский кругозор Грина, но, как подчеркивал сам романист, проник в его подсознание, привнеся в него страх, ощущение кошмара. «…Еще много лет потом я видел Порт-о-Пренс во сне: я приезжал туда инкогнито и боялся, что меня выследят». Вместе с тем Грин испытал и глубокое моральное удовлетворение, узнав, что «Комедианты» вызвали негодование президента Дювалье: «Он лично обругал меня в интервью «Ле Матэн», газете Порт-о-Пренса, которая принадлежала ему, — это единственная рецензия, полученная мною от главы государства». А в конце 60-х годов министерство иностранных дел Гаити выпустило на английском и французском языках брошюру, озаглавленную «Окончательное разоблачение — Грэм Грин без маски». Этот «памфлет», в котором романист именовался «позором благородной и гордой Англии», «лжецом», «шпионом», «невеждой», «мучителем» и т. д., вызвал у Грина чувство гордости, еще раз убедив его в том, что «писатель не так беспомощен, как ему обычно кажется, и перо может поразить цель не хуже серебряной пули».
Однако Грин не был бы Грином, если бы ограничился в своем романе только обличением кровавого режима. Оставаясь политически злободневным, роман «Комедианты» отразил уже знакомую озабоченность писателя проблемами морально-этического, морально-философского характера, обращаясь к которым Грин стремится обнажить сущность человеческого бытия.
Этот план произведения связан с размышлениями центрального персонажа — рассказчика Брауна и с художественной реализацией (в отборе деталей, сравнений, символических лейтмотивов, характеризующих повествование Брауна) его взгляда на жизнь как на комедию, лишенную возвышенного и героического, а на людей — как на марионеток, исполняющих ту или иную роль. Позиция самого Грина в романе раскрывается сложным путем: с одной стороны, все оценки персонажей и событий принадлежат непосредственно Брауну, и именно ему, ведущему рассказ, призван внимать читатель; но, с другой стороны, суждения Брауна нельзя считать окончательными — ведь сам он и его философия являются объектом авторского осмысления и анализа. Как и другие персонажи, Браун проходит в романе проверку на человеческую подлинность, и таковой становится отношение его к жестокой реальности — к событиям на Гаити, этой «запуганной, замордованной стране». В результате «комедиантами» предстают и кровавые лицемерные временщики, правящие на Гаити, и авантюрист Джонс, и почтенный мистер Смит, вознамерившийся спасти человечество с помощью вегетарианской диеты. Что касается Брауна, то именно его трезвое восприятие действительности, сострадание к жертвам насилия и в то же время неспособность активно насилию противостоять, а главное — обрести какую-либо достойную человека веру и толкают его к спасительной, все оправдывающей философии — «Жизнь — это комедия!». Ни в одном из предшествующих романов Грин не показал столь мучительного чувства внутреннего опустошения, духовной неприкаянности, каким он наделил Брауна.
Но предъявляя Брауну и его философии строгий нравственный счет, заставляя рассказчика ощутить свою несостоятельность при встрече с человеческой подлинностью — подлинностью патриота и гуманиста доктора Мажио, Грин вместе с тем в чем-то и разделяет скептицизм рассказчика. Браун жаждет четких убеждений, даже коммунистических, и в то же время уверен, что всякое убеждение — своего рода «рамки», ограничивающие сознание человека. Правомерность подобных суждений Брауна подтверждается автором образами Смита и его жены, активных, решительных, бесстрашных — благодаря фанатичной вере в свою миссию, но, как раз по этой же причине, и догматичных, духовно слепых (глубоко символична основанная на парадоксе деталь — спокойный и чистый голубой взор Смита, не способного увидеть подлинный лик Гаити; лишь в краткий миг прозренья, после расстрелов на кладбище, этот взор — опять-таки злой парадокс! — туманится слезой).
Автор солидарен с рассказчиком и в его сомнениях относительно возможности проникнуть в истинную сущность человека. «Смерть — доказательство искренности», — предполагает Браун, и справедливость этого тезиса (в упрек Брауну, не способному к большой любви и вере) подтверждается судьбой Мажио, Жозефа, Марселя. Но чем была гибель Джонса? Случайностью, неожиданно принятой ролью? Или, разыгрывая из себя бывалого вояку, оставаясь у пулемета, чтобы прикрыть отход партизан, Джонс, осознанно или нет, пытался осуществить некий скрытый в нем, но так и не состоявшийся лучший вариант его личности? Все эти вопросы остаются без ответа, питая тем самым скептицизм Брауна.