Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 4 (страница 10)

— Нельзя же, чтобы недвижимая собственность приходила в негодность.

— Да, это сделано, безусловно, из добрых чувств. Кто же в них теперь живет?

Он хихикнул.

— Гости нашего правительства.

— Стали принимать гостей?

— Приезжала польская миссия, но что-то быстро отбыла восвояси. А вот и ваши чемоданы, мистер Браун.

— Успею я добраться до «Трианона», пока не выключат свет?

— Да… если сразу туда поедете.

— Куда же мне еще ехать?

Крошка Пьер фыркнул и сказал:

— Возьмите меня с собой, мистер Браун. Сейчас между Порт-о-Пренсом и Петьонвилем всюду заставы.

— Садитесь. Так и быть. Только бы поменьше неприятностей, — сказал я.

— Что вы делали в Нью-Йорке, мистер Браун?

Я ответил с полной откровенностью:

— Пытался найти покупателя на свой отель.

— Не удалось?

— Нет, не удалось.

— Такая великая страна — и нет духа предпринимательства?

— Вы же выдворили их военную миссию. Вынудили отозвать посла. И после этого рассчитывать на доверие? Да-а! Я совсем забыл. С нашим пароходом приехал Кандидат в президенты.

— Кандидат в президенты? Что же меня никто не предупредил?

— Правда, не преуспевший.

— Не важно! Кандидат в президенты! А зачем он сюда приехал?

— У него рекомендательное письмо к министру социального благосостояния.

— К доктору Филипо? Но доктор Филипо…

— Что-нибудь случилось?

— Да ведь знаете, какое это дело, политика. Всюду, во всех странах.

— Доктор Филипо смещен?

— Он нигде не показывался последнюю неделю. Говорят, уехал отдыхать. — Крошка Пьер тронул шофера за плечо. — Остановись, mon ami [10]. — Мы еще не успели доехать до статуи Колумба, а уже заметно стемнело. Крошка Пьер сказал: — Мистер Браун, я, пожалуй, вернусь и разыщу этого кандидата. Вспомните свою собственную страну — ведь не годится попадать в ложное положение. Вряд ли мне пошло бы на пользу, если б я приехал теперь в Англию с рекомендательным письмом на имя Макмиллан ^{16}. — Он взмахнул рукой на прощание. — Скоро загляну к вам выпить стаканчик виски. Ах, как я рад, как я рад, что вы вернулись, мистер Браун! — И убежал в состоянии эйфории, без малейшей на то причины.

Мы поехали дальше. Я спросил шофера — по всей вероятности, агента тонтон-макутов:

— Успеем мы добраться до «Трианона», пока не выключат электричество?

Он пожал плечами. Сообщать какие бы то ни было сведения не входило в его обязанности. В окнах выставочного павильона, занятого теперь министром иностранных дел, все еще горел свет, а около статуи Колумба стоял «пежо». Конечно, в Порт-о-Пренсе много таких машин, и вряд ли она может быть настолько жестока или настолько лишена вкуса, чтобы назначать кому-то свидания на прежнем месте. Все же я сказал шоферу:

— Я здесь выйду. Вещи отвезите в «Трианон». Жозеф вам заплатит.

Большее безрассудство трудно было себе представить. Полковнику тонтон-макутов завтра же к утру будет точно известно, где я бросил такси. Единственная мера предосторожности, которую еще можно было принять, это удостовериться, что машина ушла. Я следил за огоньками ее задних фар, пока они не исчезли из виду. Потом пошел к Колумбу и стоявшему около него автомобилю. Я подошел к нему сзади и увидел на номерном знаке букву «д». Это была машина Марты, и она сидела там одна.

Несколько минут я наблюдал за ней, не будучи замеченным. Потом вдруг подумал, что можно постоять здесь, в двух шагах, и увидеть человека, которому назначена встреча. Но тут она повернула голову и посмотрела в мою сторону — почувствовала, что за ней наблюдают. Потом приспустила стекло и резко проговорила по-французски, точно я был одним из тех бесчисленных нищих, которыми кишел район порта:

— Кто это? Что вам нужно? — и включила фары. — О, боже! Ты все-таки вернулся, — сказала она таким тоном, будто речь шла о перемежающейся лихорадке.

Она отворила дверцу, и я сел рядом с ней. В ее поцелуе чувствовалась неуверенность и опаска.

— Почему ты вернулся?

— Мне тебя недоставало — наверно, потому.

— И ради такого открытия стоило убегать?

— Я надеялся, что если уехать, то все изменится.

— Ничего не изменилось.

— Что ты здесь делаешь?

— Скучаю по тебе, лучшего места не нашла.

— А может быть, ждешь кого-нибудь?

— Нет. — Она взяла меня за палец и так его вывернула, что мне стало больно. — Несколько месяцев я могу хранить благоразумие. Если не считать снов. Я изменяла тебе только во сне.

— Я тоже был тебе верен — по-своему.

— Не надо мне объяснять сейчас, — сказала она, — как это у тебя бывает «по-твоему». Помолчи. Просто побудь тут.

Я повиновался. Мне было и хорошо и горько, потому что здесь ничего не изменилось, разве лишь то, что нет моей машины и ей придется отвезти меня в своей с риском попасться кому-нибудь на глаза вблизи «Трианона» — не прощаться же нам тут, у Колумба. И, даже лаская, я испытывал ее. Неужели она настолько смела, чтобы отдаться мне, ожидая встречи с кем-то другим? Но я тут же подумал, что такое испытание ничего не решит — этой женщины хватит на что угодно. Не отсутствие же смелости удерживает ее около мужа. Дрожь ушла. Марта, как усталый ребенок, покоилась у меня на коленях. Она сказала:

— Я забыла поднять стекло.

— Надо ехать в «Трианон», пока не погасили свет.

— Нашелся покупатель на твой отель?

— Нет.

— Я рада.

Музыкальный фонтан в городском парке стоял темный, без воды, музыка в нем не играла. Электрические лампочки, перемигиваясь, вещали в ночи: «Je suis le drapeau Haitien. Uni et Indivisible. François Duvalier» [11].

Мы миновали обугленные балки дома, подожженного тонтон-макутами, и стали подниматься вверх к Петьонвилю. На полпути была застава. Волоча винтовку за ствол, к машине подошел человек в рваной рубашке, серых штанах и в старой мягкой шляпе, уже побывавшей в мусорном ящике. Он велел нам выйти на предмет обыска.

— Я выйду, но это дама из дипломатического корпуса, — сказал я.

— Оставь, милый, — сказала Марта. — Теперь привилегиями никто не пользуется. — Она первая подошла к обочине шоссе, подняв руки над головой и улыбаясь караульному такой улыбкой, от которой меня передернуло.

Я сказал ему:

— Вы что, не видите букву «д» на номерном знаке?

— А ты не видишь, — сказала она, — что он не умеет читать?

Караульный ощупал мне бедра и провел рукой между ног. Потом открыл багажник. Обыск производился без особой сноровки и скоро кончился. Караульный поднял барьер и пропустил нас.

— Мне не хочется, чтобы ты ехала назад без провожатого, — сказал я. — Пошлю с тобой кого-нибудь из коридорных — если у меня хоть один остался. — И потом, проехав еще с полмили, я снова вспомнил о своих подозрениях. Если мужья, по слепоте своей, не замечают неверности, то любовники, должно быть, грешат другим: они видят ее всюду. — Признайся, чего ты там ждала, у памятника?

— Не будь глупцом хоть сегодня, — сказала она. — Я счастлива.

— Да ведь я тебе не писал, что возвращаюсь.

— В этом месте было хорошо вспоминать тебя, только и всего.