Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 2 (страница 61)

— Да.

Они вышли в коридор и попались на глаза индийцу.

— Рано или поздно он вас все равно изнасилует, — сказал Гаррис. — От него спасения нет. Лучше поддайтесь, не то вам не будет покоя.

— Я не верю в гаданье, — солгал Уилсон.

— Да я и сам не верю, но он свое дело знает. Он изнасиловал меня в первую же неделю после приезда. И нагадал, что застряну здесь больше чем на два с половиной года. Тогда я думал, что получу отпуск через восемнадцать месяцев. Теперь-то я уже не такой дурень.

Индиец с торжеством следил за ними, сидя на краю ванны.

— У меня есть письмо от начальника сельскохозяйственного департамента, — сказал он. — И другое письмо от окружного комиссара Паркса.

— Ладно, — сказал Уилсон. — Гадайте, но только быстро.

— Лучше мне убраться, старина, пока он вас не вывел на чистую воду.

— Я не боюсь, — сказал Уилсон.

— Пожалуйста, присядьте на ванну, сэр, — вежливо пригласил его индиец. — Очень интересная рука, — добавил он не слишком уверенным тоном, то поднимая, то опуская руку Уилсона.

— Сколько вы берете?

— В зависимости от положения, сэр. С такого человека, как вы, я бы взял десять шиллингов.

— Дороговато.

— Младшие офицеры идут по пяти шиллингов.

— Значит, и с меня полагается только пять.

— Ну нет, сэр. Начальник сельскохозяйственного департамента дал мне целый фунт.

— Я только бухгалтер.

— Как угодно, сэр. Помощник окружного комиссара и майор Скоби дали по десяти шиллингов.

— Ну, хорошо, — сказал Уилсон. — Вот вам десять. Валяйте.

— Вы приехали только неделю или две назад, — начал индиец. — Иногда по ночам вы нервничаете. Вам кажется, что вы не имеете успеха.

— У кого? — спросил Гаррис, раскачиваясь в дверях.

— Вы очень честолюбивы. Любите помечтать. Увлекаетесь стихами.

Гаррис хихикнул, а Уилсон оторвал взгляд от пальца, которым водили по линиям его руки, и с опаской посмотрел на предсказателя.

Индиец неумолимо продолжал. Тюрбан склонился к самому носу Уилсона: из складок тюрбана несло чем-то тухлым — хозяин, видимо, прятал там куски краденой пищи.

— У вас есть тайна, — изрекал индиец. — Вы скрываете свои стихи от всех… кроме одного человека. Только одного, — повторил он. — Вы очень застенчивы. Вам надо набраться храбрости. Линия счастья у вас очень отчетливая.

— Желаю удачи, старина, — подхватил Гаррис.

Все это напоминало учение Куэ ^{40}: стоит во что-нибудь крепко поверить, и оно сбудется. Робость удастся преодолеть. Ошибку — скрыть.

— Вы не нагадали мне на десять шиллингов, — заявил Уилсон. — Такое гаданье не стоит и пяти. Скажите поточнее, что со мной будет.

Он ерзал на остром краю ванны, глядя на таракана, прилипшего к стене, как большой кровавый волдырь. Индиец склонился над его ладонями.

— Я вижу большой успех, — сказал он. — Правительство будет вами очень довольно.

— Il pense [23], — произнес Гаррис, — что вы un beraucrat [24].

— Почему правительство будет мною довольно? — спросил Уилсон.

— Вы поймаете того, кого нужно.

— Подумайте! — сказал Гаррис. — Он, кажется, принимает вас за полицейского.

— Похоже на то, — сказал Уилсон. — Не стоит больше тратить на него время.

— И в личной жизни вас ждет большой успех. Вы завоюете даму своего сердца. Вы уедете отсюда. Все будет хорошо. Для вас, — добавил индиец.

— Вот он и нагадал вам на все десять шиллингов, — захихикал Гаррис.

— Ну ладно, дружище, — сказал Уилсон. — Рекомендации вы от меня не получите. — Он поднялся, и таракан шмыгнул в щель. — Терпеть не могу эту нечисть, — произнес Уилсон, боком проходя в дверь. В коридоре он повернулся и повторил: — Ладно.

— Сперва и я их терпеть не мог, старина. Но мне удалось разработать некую систему. Загляните ко мне, я вам покажу.

— Мне пора.

— У Таллита всегда опаздывают с ужином.

Гаррис открыл дверь своего номера, и Уилсон почувствовал неловкость при виде царившего там беспорядка. У себя в комнате он бы никогда не позволил себе такого разгильдяйства — не вымыть стакан после чистки зубов, бросить полотенце на кровать…

— Глядите, старина.

Уилсон с облегчением перевел взгляд на стену, где были выведены карандашом какие-то знаки: под буквой «У» выстроилась колонка цифр, рядом с ними даты, как в приходо-расходной книге. Дальше под буквами «В в» — еще цифры.

— Это мой личный счет убитых тараканов, старина. Вчера день выдался средний: четыре. Мой рекорд — девять. Вот что меня примирило с этими тварями.

— А что значит «В в»?

— «В водопровод», старина. Иногда я сшибаю их в умывальник и смываю струей. Было бы нечестно вносить их в список убитых, правда?

— Да.

— Главное — не надо себя обманывать. Сразу потеряешь всякий интерес. Беда только в том, что надоедает играть с самим собой. Давайте устроим матч, а, старина? Вы не думайте, тут нужна сноровка. Они безусловно слышат, как ты подходишь, и удирают с молниеносной быстротой.

— Давайте попробуем, но сейчас мне надо идти.

— Знаете что? Я вас подожду. Когда вы вернетесь от Таллита, поохотимся перед сном хоть минут пять. Ну хоть пять минут!

— Пожалуй.

— Я вас провожу вниз, старина. Я слышу запах карри. Знаете, я чуть не заржал, когда этот старый дурень принял вас за полицейского.

— Да он почти все наврал, — сказал Уилсон. — Например, насчет стихов.

Гостиная в доме Таллита напомнила Уилсону деревенский танцзал. Мебель — жесткие стулья с высокими неудобными спинками — выстроилась вдоль стен, а по углам сидели кумушки в черных шелковых платьях — ну и ушло же на них шелку! — и какой-то древний старик в ермолке. Они молчали и внимательно разглядывали Уилсона, а когда он прятал от них глаза, он видел стены, совсем голые, если не считать пришпиленных в каждом углу сентиментальных французских открыток, разукрашенных лентами и бантиками: тут были молодые красавицы, нюхающие сирень… чье-то розовое глянцевитое плечо… страстный поцелуй…

Уилсон обнаружил, что в комнате, кроме него, только один гость — отец Ранк, католический священник в длинной сутане. Они сидели среди кумушек в противоположных концах комнаты, и отец Ранк громко объяснял ему, что здесь бабка и дед Таллита, его родители, двое дядей, двоюродная прапрабабка и двоюродная сестра. Где-то в другой комнате жена Таллита накладывала всевозможные закуски на тарелочки, которые разносили гостям младшие брат и сестра хозяина. Никто, кроме Таллита, не понимал по-английски, и Уилсон чувствовал себя неловко, когда отец Ранк громко разбирал по косточкам хозяина и его семью.

— Нет, спасибо, — говорил он, отказываясь от какого-то угощения и тряся седой взъерошенной гривой. — Советую вам быть поосторожней, мистер Уилсон. Таллит неплохой человек, но никак не поймет, что может переварить европейский желудок и чего — нет. У этих стариков желудки луженые!

— Любопытно, — сказал Уилсон и, поймав на себе взгляд одной из бабушек в другом углу комнаты, улыбнулся ей и кивнул. Бабушка, очевидно, решила, что ему захотелось еще сладостей, и сердито позвала внучку. — Нет, нет, — тщетно отмахивался Уилсон, качая головой и улыбаясь столетнему старцу.

Старец разинул беззубый рот и свирепо прикрикнул на младшего брата Таллита, который поспешил принести еще одну тарелку.

— Вот это можете есть, — кричал отец Ранк. — Сахар, глицерин и немножко муки.

Им безостановочно подливали и подливали виски.

— Хотел бы я, чтобы вы признались мне на исповеди, Таллит, где вы достаете это виски, — взывал отец Ранк с шаловливостью старого слона, а Таллит сиял и ловко скользил из одного конца комнаты в другой: словечко — Уилсону, словечко — отцу Ранку. Своими белыми брюками, прилизанными черными волосами, серым, точно полированным, иноземным лицом и стеклянным, как у куклы, искусственным глазом Таллит напоминал Уилсону молодого опереточного танцора.

— Значит, «Эсперанса» вышла в море, — кричал отец Ранк через всю комнату. — Вы не знаете, они что-нибудь нашли?

— В конторе поговаривали, будто нашли алмазы, — сказал Уилсон.