Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 40)

От подножия гор ландшафт разворачивался бескрайним зеленым покрывалом. Густые леса закрывали все, вплоть до срединных склонов хребтов, а по дну долины к далекому побережью лениво текла ослепительно-голубая река. На противоположном склоне долины из зарослей папоротников поднимались остатки сооружения, замеченного автоматом-разведчиком. С того места, где стоял Соломон, развалины были похожи на остатки гигантского свода, но более никаких признаков здания не было заметно.

Со своей обзорной площадки Соломон мог видеть на сотни километров; на горизонте сверкали далекие озера, в низинах он заметил бродивших животных. Удивительный цветущий мир Двадцать восемь — четыре вдали закрывался дрожащей дымкой, а в чистом небе над головой летали птицы.

Давно не приходилось видеть столь чистого, нетронутого мира.

Подобно большинству Детей Императора, Соломон провел детство на Хемосе — в мире, в котором из-за постоянного пылевого облака, изолировавшего планету от далекого солнца, не существовало ни дня, ни ночи. Все, что он видел, — нескончаемые сумерки и вечно беззвездное небо. И сейчас, при виде прекрасного безоблачного небосклона, его сердце — первое, человеческое — затрепетало.

Жаль, что с приходом Империума все изменится, но эти перемены неизбежно произойдут, как только появится официальная запись о покорении планеты Двадцать восьмой экспедицией во имя Императора. Уже через несколько дней отряды механикумов начнут процесс колонизации и составят проект использования природных ресурсов. Соломон был лишь простым солдатом, но, глядя на красоту лежащего перед ним мира, он отчаянно хотел, чтобы человечество нашло способ избежать разрушения ландшафта.

Неужели механикумы, вооруженные последними достижениями науки и логики, не могли найти способ добывать ископаемые без обязательных для такой отрасли последствий: загрязнения, перенаселенности и насилия над природой?

Подобные рассуждения были не в компетенции Соломона и не имели для него особого значения. Если эта планета так пустынна, как кажется с первого взгляда, воины вскоре покинут ее, оставив гарнизон Аркайтских гвардейцев командующего Файля, чтобы охранять мир, которому предстоит преобразование во славу Империума.

— Соломон, — окликнул его Юлий, стоявший рядом со штурмкатером.

Деметр отвернулся от великолепного вида и зашагал обратно к месту высадки десанта:

— Что случилось?

— Готовь своих людей, — сказал Юлий. — Мы идем осматривать эти руины.

Интерьер «Ла Фениче» значительно изменился за последние два месяца, отметил Остиан, пригубив второй бокал дешевого вина. Там, где раньше все дышало приглушенным шиком богемы, теперь возник чудовищно раздувшийся театр, словно вышедший из эпохи декаданса. Стены были покрыты позолотой, и каждый скульптор на борту считал своим долгом выставить на вновь возведенных пьедесталах десятки своих работ… Или почти каждый.

Художники работали без устали, создавая на стенах и потолке величественные фрески, а целая армия вышивальщиц трудилась над украшением великолепно расписанного занавеса. Большой участок стены над сценой был оставлен для великого творения Серены д'Анжело, над которым она, по слухам, работала день и ночь. Но Остиан уже несколько недель не видел свою подругу и не мог подтвердить или опровергнуть эти слухи.

Последняя встреча состоялась около месяца назад, и Серена тогда выглядела просто ужасно. В ней ничего не осталось от той утонченной женщины, в которую скульптор почти влюбился. Они обменялись лишь несколькими словами приветствия, и Серена тотчас поспешно и смущенно попрощалась.

— Я должен пойти и проведать ее, — сказал он самому себе, словно произнесенные вслух слова гарантировали выполнение обещания.

На сцене группа танцоров и певцов скакала под какой-то какофонический грохот, и Остиану лишь оставалось надеяться, что они не считают этот шум музыкой. В центре сцены стояла Коралин Асеник — красивая женщина, летописец и композитор, — которая лишила его возможности посетить поверхность Лаэрана. Именно она была движущей силой этой драматической интриги, а Бекья Кински с напыщенным видом расхаживала по сцене и орала на танцоров и хористов. Голубые волосы Бекьи метались вокруг лица, словно морские водоросли, а ее одеяние разлеталось от яростных жестов, подкрепляющих слова, адресованные нерадивым исполнителям.

На взгляд Остиана, перемены в «Ла Фениче» придали помещению нелепый вид — чрезмерные старания превратили эстетически законченный облик во вместилище беспорядочного смешения чувств. Хорошо хоть уголок с баром остался нетронутым; у обезумевших дизайнеров не хватило смелости разрушить насиженное гнездо нескольких сотен угрюмых летописцев, иначе могло возникнуть нешуточное восстание.

Большая часть этих летописцев собралась вокруг громадной фигуры Астартес по имени Люций. Бледнолицый воин развлекал своих слушателей историями о планете под названием Убийца, рассказывал небылицы о Воителе и Сангвинии и о своих великолепных подвигах. Остиану казалось, что столь могучему воину, как Астартес, не подобает так явственно добиваться похвал у завсегдатаев «Ла Фениче», но свое мнение он предпочитал держать при себе.

Прежде «Ла Фениче» было местом, где можно было расслабиться, но нынешняя какофония и кошачьи завывания, несущиеся со сцены, удостаивались лишь проклятий и жалоб летописцев на злую судьбу, сделавшую их свидетелями подобной трансформации.

— А ты заметил, что все это вытворяют те, кто спускался на Лаэран? — раздался голос над его ухом.

Говорившим оказался плохой поэт по имени Леопольд Кадмус. Остиан несколько раз разговаривал с ним при встречах, но до сих пор избегал любых его произведений.

— Да, заметил, — кивнул Остиан.

В это время орущая толпа пыталась втащить сервитора-грузчика на постамент вместе со скульптурным изображением похотливого обнаженного херувима.

— Отвратительное распутство, вот что это такое, — сказал Леопольд.

— Точно, — кивнул Остиан, хотя мысленно попытался себе представить, как выглядел бы Леопольд в подобной сцене.

— Я думал, такие, как ты, должны бы в этом участвовать, — заметил Леопольд, и в его голосе Остиан уловил нотки зависти.

Он покачал головой:

— Я тоже так думал, но посмотрел, во что они превратили это место, и решил, что это не для меня.

— Что ты имеешь в виду? — невнятно пробормотал Леопольд, и Остиан заметил, что поэт сильно пьян.

— Посмотри сам, и поймешь, — ответил он, указывая на росписи, украшавшие ближайшую стену. — Краски как будто выбраны слепцом, а что касается сюжета… Я не против некоторого присутствия эротики в искусстве, но здесь сплошная порнография.

— Я вижу, — усмехнулся поэт. — Здорово, правда?

Остиан проигнорировал его оценку и продолжал:

— Ты слышишь эту музыку? Когда я впервые услышал Бекью Кински, то пришел в восторг от ее исполнения, а сейчас ее «музыку» как будто издает кошка, которую за хвост вывесили за окно, и она царапает по стеклу когтями, пытаясь забраться в дом. Что касается скульптур, то я даже не знаю, что и сказать. Они грубы, вульгарны, и ни одну из них я не назвал бы законченной.

— Что ж, тебе лучше знать, — протянул Леопольд.

— Верно, — ответил Остиан, вздрагивая от воспоминания; совсем недавно он уже слышал эту фразу.

Это был обычный день, и Остиан пытался воплотить свои видения в мраморе, наполняя студию стуком молотка и скрежетом резца. Статуя медленно пробуждалась к жизни, и доспехи воина проступали из мрамора по мере того, как Остиан отсекал все лишнее, не подходившее под его представления о конечном результате. Серебряные руки скульптора скользили по камню, и датчики в кончиках пальцев находили в его толще скрытые изъяны и точки напряжения.

Каждый удар молотка был тщательно выверен и согласовался с инстинктивным чутьем, любовью и уважением к создаваемому образу и мрамору, с которым работал скульптор. После торопливого начала, когда его действиями руководил гнев, возникшие впоследствии спокойствие и уважение смягчили его атаку на мрамор, и Остиан уже ощущал удовлетворение при виде зарождающейся красоты.

Он отступил от мраморной глыбы и внезапно почувствовал чье-то присутствие в загроможденной студии. Обернувшись, он увидел гиганта — воина в пурпурно-золотистых доспехах и с длинной золотой алебардой в руке. Украшения на броне воина были намного изящнее, чем у всех Астартес, которых Остиану доводилось видеть. На голове воина сверкал крылатый шлем, а визор был выполнен в виде головы хищной птицы.

Остиан растерянно снял с лица респиратор. Вслед за первым воином в студию вошли еще пятеро таких же Астартес. Затем появился грузовой сервитор с большим подносом, на котором под белой тканью угадывались три предмета неопределенной формы. Остиан мгновенно узнал великолепную форму гвардейцев Феникса, элитных гвардейцев примарха.

Затем в студию вошел Фулгрим, и при виде величественного воина Остиан окончательно оцепенел. На повелителе Детей Императора была простая тога винно-красного цвета, расшитая пурпурными и серебряными нитями. Бледное лицо примарха было припудрено, глаза обведены черной тушью, а серебристо-белые волосы зачесаны назад и сплетены в сложно уложенные косички.

Остиан упал на колени и склонил голову. Ему еще никогда не приходилось находиться в такой близости от примарха. Да, он видел командира Детей Императора и раньше, но это появление в студии и взгляд темных глаз, обращенных прямо на него, на мгновение лишили Остиана дара речи и способности управлять своими мыслями.