Грэхем МакНилл – Дух мщения (страница 2)

Рама Караян — Странствующий Рыцарь

Арес Войтек — Странствующий Рыцарь

Алтан Ногай — Странствующий Рыцарь

Каллион Завен — Странствующий Рыцарь

Тубал Каин — Странствующий Рыцарь

Бану Рассуа — пилот «Тарнхельма»

Красный Ангел

И потому торжественное солнце

На небесах сияет, как на троне,

И буйный бег планет разумным оком

Умеет направлять, как повелитель,

Распределяя мудро и бесстрастно

Добро и зло. Ведь если вдруг планеты

Задумают вращаться самовольно,

Какой возникнет в небесах раздор!

Какие потрясенья их постигнут!

Как вздыбятся моря, и содрогнутся Материки!

И вихри друг на друга

Набросятся, круша и ужасая,

Ломая и раскидывая злобно

Все то, что безмятежно процветало

В разумном единенье естества.

Приписывается драматургу Шекспиру (ок. М2),

процитировано в «Пророчестве Амона из Тысячи Сынов»

(Глава III, стих 13) [1]

«Хорус обратился к темной и дикой ярости, скрытой в самой беспощадной, противоречивой и несчастливой силе Имматериума. Он призвал ужасного идола, всепожирающего Молеха, став для того жрецом и воплощением. Все его силы, прежде рассеянные и разрозненные, теперь сконцентрировались и с ужасной энергией направились на достижение ужасной цели».

«Эпоха революции. Запрещенные монографии

магистра хора Немо Жи Мета»

«Линия, которая отделяет добро от зла, проходит не между видами, не между званиями или соперничающими верами. Она пролегает в сердце каждого смертного. Эта линия непостоянна, она меняется и сдвигается со временем. Даже в душах, опутанных злом, остается маленький плацдарм добра».

«Надиктованное Киилер»

(Том II, глава XXXIV, стих 7)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОТЦЫ

Где гробницы мертвых богов? Льет ли скорбящий вино на их могильные курганы? Некогда всеми богами правил известный как Зевс, и всякий, кто сомневался в его могуществе и величии, был безбожник и враг. Но кто в Империуме поклоняется Зевсу?

А как насчет Уицилопочтли? Ему в жертву приносили сорок тысяч дев, сочащиеся кровью сердца которых сжигали в громадных храмах-пирамидах. Когда он хмурился, солнце застывало. Когда он гневался, землетрясения уничтожали целые города. Когда он хотел пить, его жажду утоляли океанами крови. Однако сегодня Уицилопочтли совершенно забыт.

А что с его братом, Тескатлипокой?

Древние верили, будто Тескатлипока силен так же, как и Уицилопочтли. Ежегодно он пожирал сердца тридцати тысяч девственниц. А теперь? Стережет кто-то его гробницу? Знает ли, где она? Плачет ли кто-нибудь над его идолом, освежая траурные венки?

Что с Балором Одноглазым, или с Кифереей? Или с Диспашером, который, как установил кайсарь романиев, был верховным божеством Кельтосов? Или со спящим радужным змеем Каюрой? Или с Таранисом, которого смутно помнили лишь мертвый орден Рыцарей да первые историки Единения? Или с алчущим плоти Королем Нзамби? Или со змееподобными почитателями Крома Круайха, которых изгнал из их островного логова жрец из Равенгласа?

Где их кости? Где древо скорби, на которое вешают памятные гирлянды? В какой забытой обители небытия ждут они часа воскрешения?

Они не одиноки в вечности, ведь гробницы богов полны. Там Урусикс, Езус, Бальдр, Сильвана, Митра, Финикия, Дева, Кратус, Укселлим, Борво, Граннос и Могонс. Все те, кто в свое время были грозными богами, кому поклонялись миллиарды. Им приписывали власть связывать воедино стихии и сотрясать основы мироздания. И они требовали сполна.

Цивилизации поколениями трудились, возводя им громадные святилища — высокие строения из камня и стали, которым придавали форму при помощи технологий, ныне сгинувших в неизвестности Старой Ночи. Толкованием их божественных желаний занимались тысячи святых, безумных жрецов, измазанных в навозе шаманов и отравленных опиумом оракулов. Каждый сомневающийся был обречен на мучительную смерть. Огромные армии выходили в поле, чтобы защитить богов от неверных и донести их волю до безбожников в далеких краях. Во имя них сжигались континенты, вершились расправы с невинными и опустошались миры. И что же? В конце концов, все они иссохли и умерли, свергнутые и забытые. Сегодня лишь немногие безумцы оказывают им почести.

Все они были высшими из божеств, о многих со страхом и благоговейным трепетом упоминается в древних писаниях Белого бога. Они занимали место Верховной власти, однако время безжалостно прошлось по каждому из них и теперь смеется над пеплом их костей.

Все они были достойнейшими богами цивилизованных людей, богами, которым поклонялись целые планеты. Все они были всесильны, вездесущи и бессмертны.

И все они мертвы.

Если кто-либо из них действительно когда-то существовал, то являлся лишь одним из аспектов подлинного Пантеона, маской, за которой таятся первые боги Вселенной во всей своей ужасающей красоте.

Лоргар громогласно проповедовал об этом, что было чрезвычайно утомительно.

Однако его познания не столь велики, как его вера.

Имперская Истина? Изначальная Истина?

И то, и другое несущественно.

Есть Бог, который возвысил Себя над прочими. Он могущественнее, чем любое вообразимое божество или порожденное кошмаром чудовище.

Он — Император.

Мой отец.

И я должен убить Его.

Вот та единственная Истина, которая имеет значение.

Глава 1

МАВЗОЛИТИКА. БРАТСТВО. БРАТЬЯ

Мертвецы Двелла кричали. Округ Мавзолитика стал для них ужасным местом, где прекращение жизненных функций не давало успокоения от непрерывного страдания. Пришлось предать мечу тысячу техноадептов, прежде чем они согласились отремонтировать повреждения, возникшие в результате штурма, проведенного Сынами Хоруса. Тогда ремонт был произведен.

Мертвецы Мавзолитики кричали всю ночь, от рассвета до заката, и каждый день с тех пор, как Аксиманд захватил ее во имя Хоруса. Они вопили от ужаса и отвращения. Но пуще того они кричали от злобы.

Их слышал только Хорус, а его не заботила их злость. Магистра войны интересовало лишь то, что они могли поведать ему о пережитом и познанном ими прошлом.

Сводчатая масса каменных строений с колоннами, имевшая те же размеры, что и дворец могущественного патриция Терры, одновременно служила склепом для мертвых и либрарием. Гладкие фасады из охряного гранита блестели в лучах угасающего солнца, словно полированная медь, а от криков кружащих морских птиц Хорус Аксиманд чуть не забыл о прошедшей тут войне. Чуть не забыл, что он едва не погиб здесь.

Битва за округ Мавзолитика была выиграна тяжелым кровавым натиском — клинок против клинка, мышцы против мышц. Разумеется, были и сопутствующие разрушения: аппаратуру уничтожили, стазисные капсулы разбили, законсервированная плоть превратилась в жесткую кожу, соприкоснувшись с безжалостной атмосферой.

На стенах все еще виднелись пятна крови: картины катастрофы, созданные брызгами от взрывов тел внутри пробитых персональных оболочек. Изуродованные трупы Принужденных убрали, однако никто не удосужился смыть их кровь.

Аксиманд стоял возле стены из алеющего на солнце камня, которая доходила ему до колена, поставив одну ногу на парапет и опираясь рукой на приподнятое колено. Доносившийся снизу издали шум волн умиротворял; когда с океана дул ветер, запах жженого металла из порта сменялся ароматом соли и диких цветов. С обзорной точки на возвышенном плато поверженный город Тижун выглядел, как во время первой высадки Сынов Хоруса.

Первое впечатление было таким, словно громадная приливная волна прокатилась по рифтовой долине, оставив за собой забытый океанский мусор. Казалось, город лишен упорядоченности, но Аксиманд уже давно оценил органичное изящество замысла его древних творцов.

«Город многогранен, — сказал бы один из них, окажись рядом благодарный слушатель, — пренебрежение прямыми линиями и отсутствие навязанной четкости идут ему на пользу. Видимый недостаток согласованности обманчив, так как порядок существует внутри хаоса. Это становится очевидным, когда проходишь по змеящимся дорогам и обнаруживаешь, что твоя цель была определена с самого начала».

Все здания здесь были по-своему уникальны, будто в Тижун явилась армия архитекторов, и каждый из них создал множество строений из отходов стали, стекла и камня.

Единственным исключением был Двеллский дворец — недавнее дополнение к городу, имевшее характерные утилитарные черты классической макраггской архитектуры. Он был выше всех остальных зданий в Тижуне и представлял собой увенчанный куполом дворец имперского правительства: одновременно монумент Великому крестовому походу и свидетельство проявленного примархом Жиллиманом тщеславия. Здание обладало математически точными пропорциями и, пусть Луперкаль счел его аскетичным, Аксиманду понравилась та сдержанность, которую он увидел в его элегантно-четком исполнении.