Грэхем МакНилл – Долг Ордену (страница 4)

Чудовищные порождения варпа неудержимым потоком захлестнули город, убивая и уничтожая без всякой пощады. По весом медно-красных колоссов рушились целые здания; стаи хищников со шкурами цвета сырого мяса с воем набрасывались на плачущих людей, пытавшихся найти укрытие. На планете бесчинствовали существа самых ужасных очертаний, и защитники ничего не могли им противопоставить.

— Должно быть, это их командир, — Хонсу указал на воина в синих доспехах, отбивавшегося от наступающей орды мечом, окутанным силовым полем. — Один из лакеев Калгара.

— Ветеран, — сказал Ардарик Ваанес, ренегат из Гвардии Ворона, которого Хонсу завербовал в свою армию еще на Медренгарде. — И калека к тому же.

Присмотревшись, Хонсу действительно разглядел светлую отделку на доспехе и тусклый блеск ножных протезов, почти скрытый за скопищем монстров, окруживших воина. Ветеран пронзил мечом жилистую тварь, чья кожа оттенком напоминала гниющую рану. Брызнул черный ихор, но не успел воин извлечь меч, как на него самого бросился минотавр с чешуйчатой шкурой цвета ржавчины и, поддев на сверкающие рога, сбросил со стены.

Едва ветеран рухнул на землю, как на него тут же набросились стаи хищников, терзая тело когтями и клыками, и Хонсу потерял его из вида.

— Так вот, значит, как мы собираемся завоевать Ультрамар? — спросил Свежерожденный; изображение гибнущего города отбрасывало блики на его мертвую кожу. — Кажется, это не очень… честно.

— Честно? — прошипел Грендель со злым весельем. — Проклятье, а честь-то тут причем?

— И никто не говорит о завоевании, — добавил Хонсу.

— Тогда зачем мы здесь? — спросил Ваанес.

— Чтобы разрушать, — в голосе Гренделя слышалось предвкушение, а шрамы вокруг рта и глаз сочились гноем. Ваанес поморщился от омерзения, и не без причины.

Лицо Гренделя превратилось в ужасающую маску плохо заживших шрамов: в последние мгновения битвы за «Неукротимый» он получил такие раны, что с ними едва справлялись даже регенеративные способности Астартес. Служительница Империума выстрелила в Гренделя из древнего мелта-пистолета, и хотя он выжил — благодаря доспеху и собственной вредности, — лицо его чудовищно обгорело. Теперь они со Свежерожденным казались близнецами, почти одинаковыми в своем пугающем уродстве.

Лицо Свежерожденного было отталкивающей маской из лоскутов кожи, снятой с трупов еще на Медренгарде; в таких хорошо знакомых глазах — темно-серого, как грозовое облако, оттенка — читались боль и наивность. При этой мысли Хонсу едва не расхохотался: он знал, скольких это создание убило по его приказу. Свежерожденный был выращен внутри демонического организма, извлечен наружу свирепыми мортициями и затем облачен в доспех Железных Воинов; наивным его считать никак нельзя.

Из всех соратников Хонсу лишь Ардарик Ваанес вышел из многочисленных битв, в которых им довелось участвовать, без уродующих ранений: на его высоких скулах были только ритуальные шрамы, и еще три шрама над левым глазом указывали, где когда-то стояли штифты за выслугу. Его доспех был черным, на наплечниках — никаких геральдических символов. Неистовые ветра планеты, на которой жила Мориана, стерли с доспехов все опознавательные знаки, и Ваанес решил не наносить их снова.

— Так это правда, Хонсу? — допытывался он. — Мы здесь только ради твоей мести?

— А если и так?

Ваанес пожал плечами, как будто это не имело большого значения.

— Я должен знать, ради чего сражаюсь. Я уже очень давно этого не знаю.

— Ты сражаешься, потому что он тебе приказывает, — фыркнул Грендель. — Хороший повод убивать имперцев, какой еще нужен?

— Хороший для тебя, Грендель, — огрызнулся Ваанес.

Хонсу позволил им пререкаться и дальше. Разлад среди подчиненных — вещь полезная: пока они грызутся между собой, они не объединятся против него. Свежерожденный наблюдал за спором без всяких эмоций: его верность основывалась на месяцах индоктринации и психической обработки. Эту преданность не смогли пошатнуть ни обострившиеся в последнее время приступы безумия и бреда, ни видения из непрожитой жизни.

— Мы здесь, чтобы убить Уриэля Вентриса и нанести удар по тому, что ему дороже всего, — пояснил Хонсу.

— Нет, — раздался голос сверху, и их накрыла тень, несшая в себе холод и скверну.

Хонсу обернулся и увидел кошмарную громаду М’Кара. По его бронированной шкуре пробегали разряды энергии; под переменчивой плотью все еще угадывались очертания дредноута, в которого вселился демон, и на плече виднелись опаленные остатки перевернутой омеги — символа Ультрадесанта.

— Твоя месть — ничто, Полукровка, — зашипел демон. — Мы должны выжечь сердце империи Гиллимана. Этого требуют Вечные Силы. Все остальное неважно.

Демон удалился, и каждый шаг его звучал как удар молота, забивающего гвозди в крышку гроба.

Чувствуя, что остальные смотрят на него, Хонсу воздержался от язвительных комментариев.

— Что дальше? — спросил Грендель.

— Пусть чудовище повеселится, уничтожая города этой планеты, — ответил Хонсу, кивнув на экран. — Для нас она не имеет значения, это просто подожженный фитиль.

— А потом? — уточнил Ваанес.

— А потом мы ждем, как отреагируют Ультрадесантники.

— Они перебросят сюда крупные силы, — предостерег Ваанес.

Хонсу широко ухмыльнулся:

— На это я и рассчитываю.

ГЛАВА 2

Наступило утро, но еще темно, и он не может сдержать зевоту, которая подкрадывается с той неотвратимостью, с которой тайное становится явным. Он поднимается на высокий бастион Сцелус Прогениум, и его тощее тело содрогается от холода, словно от удара. Сдавленно охнув, он следует за комиссаром Кугорном но обледеневшей стене, внимательно смотря под ноги, чтобы не поскользнуться. Последнего мальчишку, который поскользнулся и позволил флагу схолы коснуться земли, Кугорн выпорол. Дыхание клубится в воздухе; Кугорн направляется к тяжелой взрывостойкой двери в Башне Урсакара, и он осторожно семенит следом.

Младшим кадетам не дозволяется носить зимнюю форму, и он неудержимо дрожит от холода. Пальцы крепко обхватывают древко, челюсти сжаты, чтобы не стучали зубы. Старшие кадеты, стоящие на бастионе, укутаны в подбитые мехом шинели; с лазружьями за спинами они топают ногами, чтобы согреться, и прячут закрытые перчатками руки в карманы. Но стоило появиться Кугорну, и карманы забыты, а ружья опять взяты к плечу.

В предрассветном небе мигают звезды, и он вновь чувствует удивление от этих огней в небе, которые породило нечто иное, чем орбитальные заграждения или корабли на низкой орбите. Он любит смотреть на звезды, но распорядок в Сцелус Прогениум не располагает к этому. Честно говоря, он вообще ни к чему не располагает.

Прошла всего неделя, а он уже все здесь ненавидит. Кадет Микло жестокой силой поработил класс новичков, и синяк под глазом все еще болит. Как же он жалеет, что мать отослала его сюда, как жалеет, что отец погиб на войне, бушующей вокруг крепости Кадия, тем самым предрешив его судьбу оказаться в этом ледяном аду. Мать утверждает, что здесь из него сделают мужчину, но он проклинает невезение, из-за которого детство закончилось слишком рано. Каких-то двенадцать терранских лет – и все, он больше не ребенок. По крайней мере, так каждый день твердят комиссары-инструкторы.

Кугорн добрался до двери, но она примерзла под коркой льда. Обхватив ручку металлическими пальцами аугметической руки, комиссар резко дергает. Дверь с треском распахивается, и прозрачные осколки льда падают на ступени.

– Поторопись, кадет Самукван, – рявкает Кугорн. – Если флаг не будет поднят к 5.00, познакомишься с моим кнутом.

– Да, комиссар Кугорн! – кивнув, отвечает он, стуча зубами.

Жилистый комиссар окидывает взглядом его тощую фигуру, словно раздумывая, не забрать ли у него флаг, но потом лишь качает пренебрежительно головой и первым заходит внутрь.

Внутри башни даже холоднее, чем снаружи, но он не успевает задуматься над этим парадоксом: комиссар уже карабкается по спиральной лестнице к вершине. Мигающие сферы люменов с шипением испускают тусклый свет; он рад, что колючий ветер, терзающий гранитные стены схолы, остался позади, и быстро следует за своим инструктором. Остальные из его класса, наверно, еще спят, но это ненадолго. Как только над бастионами взовьется аквила флага, трубный сигнал побудки оглушительным эхом разнесется по спартанским спальным помещениям.

Странно… Он никогда не думал, что будет скучать по лесу труб и башен Трациан Примарис, по шуму и вони многолюдного города. Будучи сыном офицера, он имел право обучатся в схоле, и мать все время говорила, что нужно быть благодарным за такую честь. Ничего себе честь, думает он про себя, взбираясь по скользким промерзшим ступеням.

Наверх ведет узкий проход, и нужно внимательно следить, чтобы навершие флага не царапало по влажным стенам. Последнего мальчишку, который это допустил, выпороли. В Сцелус Прогениум вообще многих пороли.

Он достигает вершины башни, никак не повредив флаг, и, оказавшись на обнесенной зубчатой стеной крыше, выдыхает облако пара. Еще очень рано, и он жутко устал, но открывающийся сверху вид все равно поражает. Льдистые горы тянутся к небу, они выше, чем самое высокое строение у него на родине, и совершенно белые, словно их недавно выкрасили огнеупорной побелкой.