Грегори Магуайр – Ведьма: Жизнь и времена Западной колдуньи из страны Оз (страница 66)

— Они что — стали овцами? Такое бывает?

— Разве когда вы слышите, что кто-то из людей превратился в свинью или ведет растительное существование, вы это воспринимаете буквально? Овцы не превращаются в овец — они становятся немыми Овцами. И вообще мы их обсуждаем, а они даже не понимают. Нехорошо.

— Да, конечно. Прошу прощения, — сказала она Овцам, и одна из них печально моргнула. — Я бы предпочла называть вас по имени, если позволите, — обратилась она к Корове.

— Зачем? — вздохнула Корова. — Какая мне теперь от него польза? Нет уж, лучше обойдемся без имени.

— Понимаю, — кивнула Эльфаба. — Я тоже оставила прежнее имя и зовусь теперь просто.

— Ваша светлость? Это вы? — Из-под губы у коровы потянулась вязкая слюна. — Какая честь! Так вы сами зовете себя ведьмой? Я-то думала, вам придумали злое прозвище: Восточная ведьма.

— М-м… нет, не совсем. Я не герцогиня, а ее сестра. Западная ведьма, получается. — Эльфаба усмехнулась. — Вот, оказывается, как Нессу здесь любят.

— Простите, я не хотела никого обидеть, — поспешила исправиться Корова. — Надо было мне не языком трепать, а жевать свое сено. Я сегодня сама не своя: нас продали в обмен на колдовское заклятие. Да-да, я все слышала, я пока еще понимаю человеческую речь. Подумать только, меня использовали, чтобы навлечь беду на добродушного парня, который и мухи не обидит! Можно ли пасть ниже?

— Я пришла вас освободить, — сказала Эльфаба.

— С чьего это разрешения? — недоверчиво мыкнула Корова.

— Я же говорю: я сестра здешней правительницы. Восточной ведьмы. У меня есть полное право вернуть вам свободу.

— И куда мы пойдем? — поинтересовалась Корова. — Что будем делать? Нас тут же изловят и опять посадят на веревку. От мерзких вездесущих двуногих разве скроешься? Кто нас защитит? Гудвин превратил нас в рабов, а ваша сиятельная сестра проповедует нам смирение и послушание.

— Вы совсем раскисли, — сказала Эльфаба.

— Раскиснешь тут. — Корова усмехнулась. — Мое вымя болит от ежедневного дерганья, меня доят по нескольку раз на день. А уж когда на тебя залазит огромный… а, ладно, чего там. Но самое страшное — это то, что моих теляток откармливали молоком, а потом убивали на мясо. Я слышала их предсмертные крики, никто не счел нужным хотя бы куда-нибудь меня увести.

Ее голос сорвался, и она отвернулась. Овцы подошли и молча прижались к ней с обеих сторон.

— Вы даже представить себе не можете, как мне стыдно и как мне вас жаль. Давно еще, когда я училась в Ш изском университете, я работала с профессором Дилламондом — вы о нем слышали? Я тогда ездила к самому Гудвину и требовала, чтобы он относился к Зверям по-человечески.

— Гудвин! — презрительно сказала Корова, совладав с собой. — Где ему до нас снизойти! И знаете, я устала от разговоров. Все вы добрые, пока вам ничего от нас не надо. Подозреваю, что герцогиня Тропп собирается включить нас в какое-нибудь религиозное шествие. Повязать на нас ленточки или что-то в этом духе. А чем это кончится, мы все хорошо знаем.

— Вы ошибаетесь! Я вас уверяю. Несса — строгая унионистка, а унионисты не приносят кровавых жертв.

— Времена меняются, — сказала Корова. — К тому же ей надо успокаивать полуграмотный народ. Что может быть лучше ритуального убийства?

— Но как вообще дошло до всего этого? — спросила Эльфаба. — Манчурия — аграрная страна. Вас должны по крайней мере уважать.

— О, объяснений масса. В неволе появляется столько времени для размышлений. Немало я слышала теорий, связывающих распространение идолопоклонства с механизацией производства и уменьшением роли Зверей как рабочей силы. Может, мы и не могли свернуть горы, но всегда были трудолюбивыми работниками. А когда отпала нужда в нашем труде, тогда постепенно мы перестали быть нужны обществу. Вот вам логичное объяснение. Мне, правда, кажется, что все страшнее, что в нашей земле поселилось истинное зло. Гудвин подает пример, а народ следует за ним, как стадо овец. Простите, мои хорошие, — она повернулась к соседкам по загону. — Оговорилась.

Эльфаба распахнула калитку.

— Выходите, вы свободны! Можете распоряжаться свободой, как хотите. Но если останетесь, пеняйте на себя.

— А если выйдем, на кого нам пенять? Думаете, если ведьма заколдовала топор, чтобы разделаться с человеком, то она остановится перед парой Овец и старой надоедливой Коровой?

— Но может, это ваша последняя возможность! — вскричала Эльфаба.

Корова нехотя вышла; Овцы тоже.

— Нас вернут, вот увидите, и пусть это будет вам уроком. Попомните мои слова: года не пройдет, как вам преподнесут мое мясо на лучшем гилликинском фарфоре. Чтоб вы подавились, — промычала она и, разгоняя мух хвостом, поплелась прочь.

6

— Ах, Эльфи, не могу, у меня посол из Маррании, — отвечала Нессароза, когда Эльфаба пришла переговорить с ней. — Нельзя же ей отказать. Она приехала обсудить договор о взаимопомощи, если их страна отделится следующей, но боится за семью, поэтому сегодня же уезжает. Давай лучше поужинаем вместе, как в старые добрые времена. Ты, я и моя служанка.

Пришлось Эльфабе коротать еще один день. Она нашла Фрекса и уговорила его прогуляться с ней мимо ухоженных лужаек и декоративных прудов туда, где кончалось имение и начинался лес. Отец шагал так скованно и медленно, что для Эльфабы, привыкшей к быстрой ходьбе, это была настоящая пытка.

— Как тебе сестра? — спросил Фрекс. — Сильно изменилась за прошедшие годы?

— Она всегда была самоуверенной. Осталась и теперь, — сдержанно ответила Эльфаба.

— Не сказал бы. Но держится она действительно хорошо.

— Зачем ты все-таки меня позвал, папа? Только честно, мое время на исходе.

— Ты бы лучше сестры правила страной, — сказал Фрекс. — И это твое право по старшинству, хоть Мелена и выступала против традиций наследования. Я уверен, нашему народу жилось бы с тобой спокойнее. Несса слишком… набожна, если так можно сказать. По крайней мере для главы государства.

— Я, может, мало похожа на маму, но обычаи меня тоже не интересуют. Какая разница, что герцогский титул должен был достаться мне? Я давно отказалась от своих прав, и Несса может сделать то же самое — тогда Панци заступит на ее место. Или еще лучше — вообще отказаться от глупого обычая, и пусть манчики живут как хотят.

— Возможно, так когда-нибудь и будет. Но сейчас я говорю не о титулах и почестях, а о власти и руководстве страной. О нашем беспокойном времени и о тех делах, которые необходимо совершить. Ты всегда была способнее сестры и брата. Панци — озорник и шалопай, играет сейчас в шпионов, а Несса — все такая же несчастная, обиженная жизнью девочка…

— Ай, перестань, — поморщилась Эльфаба. — Она уже давно повзрослела.

— Разве по ней скажешь? — возразил Фрекс. — Где ее муж, дети? Есть ли в ее жизни какой-то смысл? Нет, она прячется за религией так же, как террорист прячется за своими идеями… — Тут он заметил, что Эльфаба вздрогнула, и остановился.

— Я знала террористов, способных любить, — ровным голосом сказала она. — И еще я знала добрых монашек, незамужних и бездетных, но помогавших страждущим.

— Думаешь, Несса любила кого-нибудь, кроме Бога?

— А чему ты удивляешься. У тебя вон тоже жена и дети отступали на второй план, когда ты обращал квадлинов в истинную веру.

— Я делал то, что было нужно, — твердо сказал Фрекс. — Не хватало еще, чтобы дочь читала мне мораль!

— Тогда хватит меня мучить сестринским долгом. Я и так отдала Нессе все детство. Я помогала ей в Шизе. Она устроила свою жизнь, как хотела, и если ей что-то не нравится, пусть меняет. Как и несчастные манчики: если молитвы вконец станут им поперек горла, они могут свергнуть ее и отрубить ей голову.

— Она властная женщина, — печально сказал Фрекс. Эльфаба сбоку посмотрела на отца и впервые увидела в нем слабого, беспомощного старика, каким когда-нибудь станет Иржи, если, конечно, доживет до старости. Не деятель, а созерцатель, опасающийся попасть в гущу событий, скорбящий по прошлому и молящийся о будущем, вместо того чтобы жить настоящим.

— Как же она такой стала? При добродетельных-то родителях? — спросила Эльфаба, пытаясь польстить самолюбию старика.

Фрекс не ответил.

Лес кончился, и они вышли на окраину поля. Двое крестьян ремонтировали ограду и насаживали на кол огородное пугано.

— День добрый, отец Фрекспар, — поздоровались они, сняв шапки и подозрительно поглядев на Эльфабу.

— Ты заметил на их рубашках какой-то амулет? — сказала Эльфаба отцу, когда они отошли. — Вроде соломенного человечка.

— Да, это страшила, — вздохнул Фрекс. — Еще один языческий обычай, который совсем было исчез, но вернулся после Великой засухи. Суеверные крестьяне носят его, чтобы он защищал урожай от всяких напастей: ворон, саранчи, болезней. Когда-то ему даже приносили человеческие жертвы. — Фрекс перевел дыхание и вытер пот с лица. — Так погиб друг нашей семьи, квадлин Черепашье Сердце, прямо здесь, в Кольвене, в тот день, когда родилась Несса. Тогда по стране путешествовал гном с бродячим кукольным театром и пробуждал в людях самые низменные и уродливые чувства. Только мы сюда приехали, как квадлина схватили, а нас погнали из города. Я тогда плохо соображал, пытался помочь Мелене. Никогда себя не прощу.

— Ты любил его, да? — спросила Эльфаба, чтобы проверить свою догадку.