Грегори Киз – Терновый Король (страница 114)

– Можешь смеяться, сколько хочешь, – сказала Энни, – но если говорить серьезно, то именно так все и обстоит. Когда мы учимся создавать эти вещи – твои отравленные свечи или мой сыр, – то причащаемся к творчеству. Можно сказать, в некотором смысле уподобляемся святым.

Серевкис недоверчиво нахмурила брови.

– Ты чересчур наслушалась речей сестры Секулы, – заключила она.

– Пусть она очень жестока, – пожав плечами, сказала Энни, – но нельзя отрицать, что она очень много знает.

– И ты еще можешь так говорить? Будто не помнишь, что это она упрятала тебя в пещеру!

– Должна признаться, что это было не так уж плохо, – загадочно улыбнувшись, заявила Энни.

Вернувшись из лона Мефитис, Энни поразила всех своим спокойствием и хладнокровием. Заметив румянец на ее щеках, сестра Секула смерила девушку подозрительным взглядом, однако докапываться до причин не стала. И сейчас, когда у них с Серевкис зашел разговор на эту тему, Энни предпочла ничего не объяснять. Она не посвятила в свою тайну даже Остру, подсознательно чувствуя, что случившееся в пещере и за ее пределами должно остаться секретом, известным только ей и больше никому.

И уж конечно, не могла она поведать Остре о том, что послала письмо Родерику. Пусть это не было нарушением клятвы, тем не менее Энни не была до конца уверена, что подруга ее одобрит.

Казио честно исполнил первую часть своего обещания. На закате того дня, когда закончилось наказание Энни и она вернулась из пещеры в монастырь, юноша появился на оговоренном месте и, как было условлено, помахал ей рукой. Она сбросила из окошка своей комнаты письмо, предварительно привязав к нему камушек, и Казио его поймал. Будет ли он так же верен своему слову и дальше, покажет время.

С тех пор Энни обрела внутреннее спокойствие. У нее сразу ко всему пробудился интерес, и она постепенно начала понимать, почему сестра Секула считала пребывание девушек в обители Милосердия большим благом для них и привилегией.

Продолжая ненавидеть местру не меньше прежнего, Энни тем не менее была вынуждена признать, что ее слова не лишены смысла и к ним иногда стоит прислушаться.

– А теперь что ты будешь делать? – поинтересовалась Серевкис, не сводя глаз с котла.

– Теперь мы разделим наш сотворенный мир на кубики, – ответила Энни, – чтобы из них вытекла оставшаяся сыворотка.

Острым костяным ножом она разрезала массу сначала вдоль, потом поперек, а затем под углом по направлению ко дну глиняного горшка. После этого повернула нож по кругу, и аккуратные кубики всплыли на поверхность желтой сыворотки.

– А сейчас мы их немного прогреем и поместим в форму под пресс. Процесс созревания сыра будет длиться шесть месяцев. Лишь после этого его можно будет подавать к столу.

– Слишком долго ждать, – сказала Серевкис. – А я уже не прочь подкрепиться.

– Вот поэтому все святые очень терпеливы, – ответила ей Энни. – Кстати сказать, еды всегда хватает…

В этот миг в сыродельню из сада вбежала Остра.

– Вы слышали? – перебив их разговор, возбужденно выпалила она.

– Привет, сестра Персондра. – Энни забавляло произносить ее имя с раскатистым «р».

– Я слышала, – переиначивая смысл слов Остры, произнесла Серевкис. – И до сих пор слышу.

– Я имею в виду, слыхали ли вы новости? – пояснила Остра, – Девушки о них только и говорят. Мы выходим в свет.

– Что ты имеешь в виду?

– Большой деревенский бал. Каснара ежегодно устраивает праздник для сестер нашего монастыря. И на этот раз он состоится через три дня.

– Неужели? – недоверчиво проговорила Энни. – Глубоко сомневаюсь, что сестра Секула даст такое разрешение.

– Нет, это правда, – подтвердила Серевкис. – Старшие девушки мне рассказывали, что каснара закатывает потрясающие балы, правда для чисто женского общества.

– Все равно звучит заманчиво, – застенчиво произнесла Энни. – И, надеюсь, сулит нам неплохое веселье.

– Даже если будет скучно, – подхватила ее мысль Серевкис, – мы сами себя развеселим.

– Настораживает только одно. Не могу себе представить вечеринку, на которую все явятся в монашеских платьях, – несколько разочарованно заметила Энни.

– Кому-кому волноваться на этот счет, но только не тебе, сестра Мул, – сказала Серевкис. – Даром что ли ты тащила наверх свои сундуки? Зато теперь будешь красоваться в собственном наряде. А что касается остальных, то лично я слышала, что у графини найдутся платья для всех нас.

– Платье, одолженное на бал! – презрительно фыркнула Энни.

– Но ведь нам это не грозит, – воскликнула Остра. – Как верно заметила сестра Серевкис, благодаря твоему упрямству мы можем, по крайней мере, надеть собственные вещи.

– Ты можешь, – сказала Энни. – А я нет. Потому что я взяла с собой только одно платье – то, которое досталось тебе.

У Остры от удивления открылся рот.

– А как же твой второй сундук? Он ведь был даже тяжелее моего!

– Потому что в нем седло.

– Седло? – удивилась Остра.

– Да. То самое, которое мне подарила тетя Фиена, я заседлывала им Резвую.

– Выходит, ты пыхтела всю ночь и вызвала недовольство местры только ради какого-то седла? – не веря своим ушам, переспросила Серевкис.

Молча кивнув, Энни не удосужилась больше ничего объяснять.

Хотя разговор, казалось бы, исчерпал себя, Остра была далеко не намерена ставить точку.

– Но почему? – с возмущением спросила она, когда подруги оказались наедине в своей комнате. – Зачем ты взяла с собой седло? Неужели ты с самого начала собиралась бежать?

– Это только одна из причин, – ответила Энни.

– Пусть ты его взяла из дому. Но как ты могла тащить его на самый верх башни, после того как дала мне клятвенное обещание никогда не пытаться совершить побег?

– Не знаю.

– Энни, – после недолгого молчания процедила сквозь зубы Остра, – ты на меня сердишься?

– С чего ты взяла? – Сев на своей кровати, Энни в недоумении уставилась на лицо подруги, освещаемое тусклым лунным светом.

– Понимаешь, Энни, – начала объяснять Остра. – Ты очень изменилась. Последнее время ты проводишь гораздо больше времени с Серевкис, чем со мной.

– Но она тоже моя подруга. Мы нашли с ней общий язык. Тем более что мы изучаем одни те же предметы.

– Но в Эслене… у тебя никогда не было подруг.

– Послушай, Остра. Что бы ни случилось, ближе тебя у меня никогда никого не будет. И мне очень жаль, если я что-то сделала не так, заставив тебя ревновать, но…

– Я не могу говорить на темы, которые вы обсуждаете с Серевкис, – откровенно призналась Остра. – Пока вы изучаете колдовство, я драю горшки. К тому же мне далеко до Серевкис. Она из благородной семьи, а я – нет. Поэтому меня ничуть не удивляет, что ты предпочитаешь ее мне.

– Остра, ты глупенькая диумма. Никого я тебе не предпочитаю. Поэтому лучше закрывай глазки и спи.

– Я даже не знаю, что значит слово, которым ты сейчас меня обозвала, – пробормотала Остра. – Видишь, какая я глупая!

– Это своего рода дух воды, – пояснила Энни. – И оттого, что ты не знаешь какое-то специальное слово, тебя нельзя звать глупой. Если бы тебе позволили изучать то, что изучаю я, тебе бы оно было известно. Ну да хватит об этом, Остра! Я всегда буду любить тебя больше всех.

– Хотелось бы верить, – не слишком обольщаясь уверениями знатной подруги, ответила Остра.

– Ты лучше подумай о том, как ты будешь выглядеть на балу. Единственная девушка в собственном платье!

– И не собираюсь его надевать.

– Но почему? Оно ведь твое.

– Потому что у тебя нет собственного платья. По отношению к тебе это было бы несправедливо.

Энни рассмеялась.

– Все-таки как-то странно все получается, – сказала она. – Ведь ты сама вместе со всеми остальными постоянно мне твердила о том, что мы с тобой не в Кротении. Что я здесь не принцесса, а ты не прислуга.

– Верно, – тихо согласилась Остра. – Но как тогда объяснить то, что ты изучаешь магию, а я выбиваю ковры? На это у Энни не нашлось достойного ответа.

Острие меча устремилось к Казио быстрее, чем он ожидал, и слегка полоснуло его по щеке. От боли юноша встрепенулся, топнул ногой и, отпрянув в сторону, пригнулся, принимая низкую стойку.

Но, как оказалось, это было не слишком разумно, потому что позволило з'Акатто, который легко парировал контратаку, подойти к нему совсем вплотную и свободной рукой вцепиться ему в тунику. В придачу к тому непревзойденный мастер меча поднял рукоять своего оружия над головой, нацелив его сверкающий острый язык противнику прямо в живот.