Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 82)

— Я отвечал, — продолжал Бурдон, — что не имею никакого основания сомневаться в высоком и симпатическом участии императора к положению рабочих, однако должен заметить министру, что международная ассоциация совершенно чужда политике и что поэтому я не считаю себя уполномоченным соглашаться на предлагаемую прибавку к редакции мнения, которая, правда, не изменит выраженных принципов, но набросить тень сомнения на полную нашу независимость, которой мы весьма дорожим. Поэтому я должен предложить этот вопрос парижской секции ассоциации, и, — прибавил он, обводя глазами вокруг зрителей, — предлагаю его вам. Я спрашиваю, согласны ли вы публично выразить признательность императору и получить за то дозволение беспрепятственно распространять во Франции своё мнение? Ибо всё дело состоит в этом — министр ясно дал мне понять, что указанное дозволение будет дано не иначе, как с таким условием.

В собрании произошло заметное волнение, каждый говорил со своим соседом, голоса сливались в глухой гул.

— Друзья, — сказал Толен, — позвольте мне, вашему председателю, высказать первому своё личное мнение по этому случаю. Наш друг Бурдон, — продолжал он, когда восстановилась тишина, — совершенно основательно высказал министру наше первое, и важнейшее, правило — не вмешиваться в политику. Однако я сомневаюсь, можно ли применить это правило к настоящему случаю. В силу общей подачи голосов император есть избранный государь нашей страны…

Послышался кое-где ропот; Толен, казалось, не заметил его.

— Известно, — продолжал он, — что он с величайшим интересом следил всегда за рабочим вопросом и постоянно доказывал, что умеет ценить важность производительного труда…

— Кайенна! — крикнул один голос.

— Почему же, — продолжал Толен, с непоколебимым спокойствием, — почему же нам не выразить своей благодарности главе французского правительства за этот известный факт, за который мы были бы признательны всякому частному лицу? По моему убеждению, в этой благодарности нет политической стороны, однако, — прибавил он, — прошу вас не руководствоваться высказанным мной совершенно личным мнением — действуйте по совести, как сочтёте полезным для нашего дела, и позвольте мне только заметить, что для распространения наших идей было бы весьма важно позволение действовать беспрепятственно и открыто.

Он замолчал. Голоса становились громче.

— Правда, император много сделал для нас, заявив себя другом рабочих! — говорили в одной группе.

— Что? — слышалось в другой. — Мы должны быть полицейскими агентами? Благодарить того, кто перестрелял на улице наших братьев? Долой Баденге[63]!

— Не будь император за нас, нашего союза давно бы не было! — возражали с другой стороны. — А это, конечно, заслуживает признательности!

Голоса перебивали друг друга, однако ж большинство, казалось, разделяло мнение об удовлетворении желания всемогущего государственного министра.

Тогда встал Варлен. Мрачный огонь горел в его глазах, непримиримая ненависть и презрение выражались в его улыбке, он протянул руку к собранию, и в ту же минуту воцарилась тишина — всякий хотел слышать, что скажет Варлен.

— Друзья мои, — начал он спокойным, холодным голосом, который не соответствовал взволнованному лицу, и только по сдержанному тону можно было заключить о внутреннем волнении. — Друзья мои, я не могу согласиться с мнением нашего председателя, будто желаемая министром Руэром благодарность главе правительства есть такой акт, который не имеет никакой связи с политикой. Я, быть может, разделил бы это мнение или безмолвно принял его, если б глава правительства был президентом республики, избранным согласно конституции или легитимным монархом, из древней династии, тогда он был бы воплощённым представителем закона и порядка над партиями и политической борьбой. Но, мои друзья, — сказал он более громким голосом, — действительно ли представитель закона тот человек, которого мы должны благодарить за его заботы о рабочем сословии, тот человек, который держит судьбу Франции в своей слабой руке? Он позорно и лукаво, вопреки всяким законам, убил республику, которой клялся в верности, тогда как он, первый чиновник, должен был её охранять и защищать. Представитель ли он закона, стреляющий из пушек по мирным и добрым гражданам, чтобы напугать тех, которые не хотели нарушить, подобно ему, клятвы, данной республике? Он, который по прихоти своей деспотической воли, послал многих наших друзей в ссылку, в ядовитые болота дальних колоний. Избранник ли народа, он, который заставляет облитую кровью, принуждённую штыками к насильственному молчанию нацию разыгрывать комедию всеобщей подачи голосов? Он ли легитимный монарх, избранный представитель Франции, который, добиваясь названия «мой брат», пожертвовал тысячами сынов Франции, отправив их на убой в Мексику для того только, чтобы за счёт Франции наполнить окровавленным золотом грязные карманы своих биржевых спекулянтов, и, — прибавил он с презрительным смехом, — в минувшем году, когда предстояла действительная опасность величию и положению Франции в Европе, спокойно смотрел, как Германия подчинялась военному господству? Нет, мои друзья, нет! Это не законное правительство, не представитель общественного строя — это мандарин со своей шайкой, овладевший государственной властью и злоупотребляющий ею для грабежа и хищничества!

Мёртвое молчание царствовало в собрании, с ужасом слушали все эти люди страшные слова Варлена, выражавшегося таким образом о властителе, пред которым склонялась Европа, железная рука которого касалась их голов и одним мановением могла погубить каждого из них.

Варлен молчал с минуту, искажённые волнением черты его лица приняли своё холодное, замкнутое выражение: он продолжал спокойным голосом:

— Таково моё мнение. Я должен высказать его, чтобы дать основание своим выводам. Я не хочу быть враждебным правительству, которое может повредить нам и воспрепятствовать успеху в настоящую минуту — пойдём своей дорогой, и пусть оно идёт своим путём, который непременно доведёт его до заслуженной гибели. Но, — продолжал он громче, — не могу согласиться, что благодарность, высказанная этому правительству, не есть политический акт. Этой благодарностью мы, представители истинного, рабочего народа, освятим все преступления, отождествимся с правительством, станем агентами его полиции, допустим злоупотреблять собой для того, чтобы из Тюильри могли сказать европейским государям: «Видите, я истинно легитимный венценосец, ибо позади меня стоит настоящий народ, берегитесь же, ибо я могу разбудить революцию, не опасаясь быть ею поглощённым; она служит мне, станет сражаться за меня!» Чтобы могли сказать буржуазии и оппозиции в Законодательном корпусе: я истинный защитник общественного строя, ибо в моих руках ключ к социальной будущности: я могу придать спокойное и безопасное направление будущему развитию; берегитесь, чтобы я не обрушил на вас внезапно бурных порывов этого будущего! Я отважусь на это, ибо буря, которая поглотит вас, смиряется по моему знаку у ступеней трона! Вот, друзья, предстоящая нам политика, если мы выразим требуемую от нас признательность и благодарность. Мы приняли за правило удаляться от политики, тем более подобной, которая есть политика преступленья, безумия и позора!

Он сел и опустил голову. В собрании возникло волнение, перешедшее в шум.

— Варлен прав! — кричали здесь. — Мы не хотим иметь дело с правительством, это было бы позором, изменой нашим братьям! Император благосклонен к нам, — говорили другие, — мы ничего не хотим делать против него, он имеет власть погубить нас всех, он один защищает нас от капиталистов!

Встал Тартаре.

— Ничего для правительства! — крикнул он. — Не скажут ли, что среди нас есть подкупленная полиция, что мы эмиссары Пале-Рояля? Долой плон-плоновцев!

— Долой плон-плоновцев! — кричали в одной группе.

— Ничего против императора! — кричали в другой.

Образовались партии, всюду были мрачные и грозные лица.

При крике:

— Долой «плон-плоновцев!» Толен побледнел, как полотно, губы его задрожали, он взмахнул рукой.

— Друзья мои, — сказал он, — прошу, умоляю вас избегать волнения, разлада ради святого дела, которому мы все служим!

Наступило минутное спокойствие.

— Я был того мнения, — сказал Толен, едва подавляя своё внутреннее беспокойство, — что небольшая прибавка к нашему мнению не имеет ничего политического. Я вижу, наш друг Варлен и многие из вас не разделяют этого мнения. Настоящий вопрос не должен служить яблоком раздора между нами — я присоединяюсь к мнению Варлена.

— Браво, браво! — закричали многие голоса. Глухой ропот поднялся между императорскими приверженцами.

— Я не думаю также, — продолжал Толен, — чтобы отказ включить благодарность в наше мнение мог казаться враждебным поступком против императора и его правительства. Уже наш друг Бурдон высказал государственному министру, что главное правило международной ассоциации состоит в удалении от всякой политики. Станем же твёрдо держаться этого правила и попросим Бурдона объяснить Руэру, со всевозможной вежливостью и почтительностью, что, по совещании со своими друзьями, он не может решиться сделать в этом случае исключение из общего правила.