Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 34)

Император улыбнулся.

— Мой министр иностранных дел строит военные планы. Вы, верно, вы говорили с маршалом Ниэлем?

— Правда, я немного порасспросил маршала, — отвечал маркиз, — однако изложенный мной план похода настолько же вытекает из политической, насколько из военной точки зрения.

— Правда, эти же мысли принадлежат и Ниэлю, — сказал император более сам себе, чем обращаясь к собеседнику, — только нужно повременить, он ещё не готов… И он хочет предпринять зимний поход!

— Итак, ваше величество решились действовать серьёзно и без снисхождения? — спросил министр.

— Без снисхождения? — переспросил император. — Это не улучшит нашего положения: мы должны избежать упрёка в поджигании политического здания Европы, да и положение ещё не совсем ясно. Граммон приедет сюда?

— На этих днях, — отвечал маркиз. — Судя по письму, я ожидаю его даже сегодня.

— Нетерпеливо желаю говорить с ним, — сказал император, — этот фон Бейст делает из Австрии такую сложную машину, что кажется, сам собьётся с толку и не будет в состоянии управлять своим оригинальным механизмом. — Кстати, — перешёл император к другому предмету, — Австрия ведёт замечательную игру на Востоке, которая возбуждает во мне опасения! Неужели фон Бейст, которому иногда приходят в голову странные опыты и мысли, хочет восстановить старый, так называемый Священный союз, который мы расторгли с таким трудом? Он делает России замечательные авансы: пересмотр трактата 1856 года.

— Ваше величество сами согласны на этот пересмотр, — заметил маркиз.

— Если я имею основание к соглашению с Россией, — сказал император, улыбаясь, — то нет никакой надобности, чтобы фон Бейст приписал себе заслугу этого соглашения. Надобно во что бы то ни стало избегать восточной коалиции; она, по логической необходимости, обратится против нас.

— Следовательно, мы должны объявить себя против австрийского предложения? — спросил Мутье.

— Этом самым мы вызовем то, чего хотим избежать, — сказал император, покручивая усы, — нам не следует ни относиться враждебно к России, ни терпеть, с другой стороны, чтобы восточный вопрос имел какое-либо безразличное разрешение или окончился временной сделкой. Нам нужно опередить Австрию! — прибавил он после краткого размышления.

Маркиз удивлённо вскинулся.

— Предложить столько, чтобы… всё осталось по-старому! — сказал император, улыбаясь.

— А! — произнёс маркиз, кивнув несколько раз головой.

— Предложим отделить совершенно от Турции и присоединить к Греции Кандию, Фессалию и Эпир, с целью раз и навсегда положить конец тамошним неудовольствиям! Это встревожит Англию, и всё останется по-прежнему. Во всяком случае, Австрия не должна иметь никаких путей к иным союзам, кроме нашего!

Маркиз поклонился.

— Но, — сказал он потом, — я возвращаюсь к люксембургскому вопросу: ваше величество приказывает, чтобы наш язык был твёрд и энергичен?

— Последуем примеру нашего противника, — сказал император, — и будем сперва холодно-сдержанны, не станем горячиться преждевременно. Вопрос поступит на рассмотрение европейской конференции, её никак нельзя избежать. Потому не станем заходить слишком далеко.

— Но государь! — вскричал маркиз. — Не придётся ли нам потерпеть нового морального поражения?

— Мы выиграем время, — сказал император с приветливой улыбкой. — А время много значит.

Мутье с недовольным видим закусил усы.

— Впрочем, — продолжал император, — мы должны подготовить между тем какое-нибудь энергичное действие. Прошу вас, мой дорогой маркиз, уговориться с Лавалеттом о том, чтобы подействовать через прессу на общественное мнение, дабы раздался национальный голос. Было бы также хорошо, ускорить военное преобразование и двинуть к границам несколько отрядов. Об этом я немедленно переговорю с военным министром!

Лицо маркиза прояснилось.

— Лорд Коули предлагал услуги Англии, — сказал он. — Он также испрашивал аудиенции у вашего величества и, без сомнения, скоро будет здесь.

Наполеон пожал плечами.

— Где только нужно заглушить конфликт, хотя бы на шесть недель, там всегда можно рассчитывать на услуги Англии, — сказал он, — приняв его, я буду принуждён выслушать фразы, которые знаю наизусть! Прошу вас, дорогой маркиз, — прибавил он, — прийти опять, как только получите важные известия.

Министр встал, собрал свои бумаги и удалился, сказав с глубоким поклоном:

— Желаю, чтобы Франция могла на этот раз получить удовлетворение за Садовую.

Император долго и молча посмотрел на него. Глаза более и более закрывались веками, голова почти опустилась на грудь.

— Вам легко понуждать меня к войне, — промолвил он глухо. — Чем жертвуете вы, чего лишаетесь, если жребий войны не будет благоприятен нам? И разве победа в моих руках? Разве я повелеваю, как мой дядя, богом войны? Я чувствую, — продолжал он всё глуше и тише, — как нити злого рока опутывают меня всё больше и больше; я вижу, как беспощадно приближается необходимость борьбы с Германией — борьбы, которой я не желаю, о которой тайный голос говорит мне, что она будет гибельна для моего дома!

Он выпрямился.

— Но если так суждено, то пусть, по крайней мере, все шансы победы будут на моей стороне, — сказал император твёрдым голосом. — Я воспользуюсь могущественным оружием, низложившим моего дядю — противопоставлю Пруссии коалицию из Италии, Австрии и Франции; находясь во главе этих трёх держав, не будет безрассудным отважиться на игру… Но было бы лучше, — голос его снова стал задумчивым, — вступить в союз с Германией: в ней сила, она соединяет и представляет все идеи, которые я признавал истинными и справедливыми. — Неужели нет способа расположить к себе эту недавно развившуюся державу? Неужели нет слабой струны у этого мужа, которого я считал лёгким, поверхностным, гениальным чудаком, которым надеялся руководить, управлять?

Он погрузился в глубокое раздумье.

Вошёл камердинер и подал императору запечатанное письмо. И одновременно доложил:

— Его сиятельство, государственный министр ожидает приказаний вашего величества!

Государь вскрыл письмо, пробежал его содержание и потом сжёг на свече, стоявшей на столе.

— Прошу государственного министра войти, — сказал он.

Руэр подошёл к императору, который встал и подал ему руку.

— Вы были у императрицы? — спросил Наполеон.

— Да, государь, — отвечал Руэр с худо скрытым удивлением. — Её величество призывала меня, — продолжал он, устремляя на императора твёрдый и ясный взор, — чтобы выразить своё столь естественное опасение по поводу войны и внушить мне желание содействовать своим советом сохранению мира.

— Это очень естественно и похвально со стороны моей супруги, — сказал император, — но вам не посчастливилось у неё. По крайней мере, вы не были за уступчивую политику.

— Конечно нет, — отвечал Руэр, — но также мало я желал бы нести ответственность за настойчивость, доходящую до крайних пределов. Я много размышлял о вопросе и должен сказать вашему величеству, что опасаюсь более и более.

— Противоречить императрице? — спросил Наполеон с улыбкой, покручивая усы.

— Вашему величеству известно, — возразил Руэр с достоинством, — что я всегда готов доказать свою преданность вашей высокой супруге, равно как стараюсь проводить и защищать ваши, государь, идеи. Но мои политические мнения и те советы, которые я высказываю в делах Франции, независимы от личных отношений.

— Знаю, знаю это, мой дорогой министр! — сказал Наполеон искренним тоном, похлопывая Руэра по плечу и скрывая взгляд под опущенными веками.

— Следовательно, вы разделяете мнение? — спросил он. — Я пришёл к тому убеждению, государь, — отвечал государственный министр, — что люксембургский вопрос не стоит того, чтобы вступить в настоящую минуту, без всякого приготовления и союза, в борьбу, которая касается величия Франции и… славы династии, тем более…

— Тем более что? — спросил император.

— Что, судя по всем сведениям, страна с цветущей промышленностью не желает войны, хотя неизбежность её будет принята со всем древнефранцузским патриотизмом! Но, — продолжал он, — главнейшей для меня побудительной причиной служит подготовленная уже всемирная выставка.

Император опустился, точно утомлённый, на своё кресло и жестом пригласил министра сесть.

Руэр поклонился, подошёл к креслу и оперся на его спинку левой рукой.

Сопровождая свою речь спокойными и полными достоинства движениями правой руки, он продолжал убедительным тоном:

— Государь, следует немедленно открыть всемирную выставку, исполнить эту великую мысль, посредством которой ваше величество образовываете обширную арену для благородного состязания европейских наций и всего мира. Тысячи потрачены на её устройство; несметные ценности привезены из отдалённейших пунктов культуры; такие же богатства ещё плывут по океану и прибудут посредством караванов и железных дорог в императорскую резиденцию вашего величества. Франция, особенно Париж, ждёт наплыва иностранцев, вместе с которыми польётся золото. Если в эту минуту вспыхнет европейская война, зависящая от слова и воли вашего величества, то погибнут все эти сокровища, рухнут все надежды и все потерпевшие. Весь мир, и в особенности Париж, обвинят в том ваше величество. Даже самый блестящий исход кампании едва ли исправит тот вред, который будет причинен настроением вашего величества.