Грегг Гервиц – Обвинение в убийстве (страница 61)

– Я быстро завожусь, а ты всегда спокоен. Всегда уравновешен. Но если оставить тебя одного, тебя могут уговорить на что угодно. Ты надеешься, что Комитет тебе что-то даст? Что?

Он напряженно думал, но ответил не так, как хотел:

– Справедливость. Мое собственное правосудие.

– Вы думаете, что можете владеть правосудием, но это невозможно. Это не товар. Не бывает «моего» правосудия. Есть только Правосудие с большой буквы.

– Залезть в дом к Кинделлу и раздолбать его трубу – это Правосудие с большой буквы?

– Черт, конечно нет. Это просто вандализм. – В ее зеленых глазах вспыхнул озорной огонек. – Я сказала, что обрела ясность. Я не говорила, что обрела мудрость.

Они посидели несколько минут. Дул легкий ночной ветерок, над головами шелестели эвкалипты.

– Я больше не могу этим заниматься. Я имею в виду Комитет.

– Потому что все выходит из-под контроля?

– Нет. Потому что это неправильно. Они с самого начала меня обманывали. Я ухожу и я беру с собой документы по делу Кинделла.

– А если они их тебе не отдадут?

– Я в любом случае ухожу.

– Тогда мы никогда не узнаем, что случилось с Джинни.

– Найдем другой способ узнать об этом.

Тим вынул из кармана пистолет, выдвинул барабан и крутанул его так, что пули одна за другой выпали ему в ладонь. Он отдал их Дрей, потом протянул ей пистолет.

Тим сел в машину. Когда лучи его фар осветили Дрей, она все еще сидела на капоте, вглядываясь в темноту каньона.

Входная дверь в доме Рейнера была открыта; из нее вырывался пучок света. Подъехав ближе, Тим увидел, что ворота при въезде распахнуты, а крайний столб пропахал арку в бетоне. Тим оставил машину на другой стороне улицы, добежал до ворот и скользнул внутрь.

Из дома доносились стоны. Тим быстро приблизился к парадной двери, успев вспомнить, что у него нет оружия. В холле у лестницы лежал Рейнер. На лице у него была кровь. Когда Тим взбежал на крыльцо, он в испуге дернулся, но потом узнал его. Кровавая дорожка тянулась из конференц-зала – по-видимому, Рейнер полз в холл. До телефона у подножия лестницы он так и не дотянулся.

Тим остановился перед дверным проемом и сделал вопросительный жест.

Голос Рейнера был сбивчивым и слабым:

– Они уже ушли.

Он поднял мокрый от крови рукав халата, из которого высовывался край пижамы, и дрожащей рукой указал в дальний конец холла.

Тим увидел тело Аненберг, лежащее лицом вниз возле двери в библиотеку. Неудобная поза – одна рука согнута в локте, правая нога зажата так, что бедра неуклюже приподнялись, – говорила о том, что она застыла в том положении, в котором упала. Ее кремовая сорочка была в крови.

Тим осторожно вошел и захлопнул дверь локтем, чтобы не смазать отпечатки, которые могли остаться на ручке двери. Он глубоко вдохнул и почуял легкий запах взрывчатки.

Потом подошел к Аненберг и проверил пульс, хотя уже знал ответ. Упавший на лицо локон закрывал ее глаза. Тиму хотелось, чтобы она откинула его ладонью, встала с сонным видом и пошутила насчет испуганного выражения его лица, его рубашки или логики. Но она просто лежала, неподвижная и холодная. Он убрал волосы с ее лица и мягко провел пальцами по фарфоровой щеке.

– Черт возьми, Дженна.

Сквозь раскрытую дверь он заглянул в конференц-зал. И увидел, что портрет сына Рейнера валяется на полу. Обрывок бумаги покачивался в бумагорезке.

Рейнер прохрипел:

– Звони 911.

Вызывая «скорую», Тим отдернул халат Рейнера. Вокруг глубокой раны в боку подрагивали клочки ткани.

Когда Рейнер заговорил, Тим увидел, что его передние зубы сломаны. Ему в рот засовывали пистолет.

– Они вытащили нас из кровати… хотели заставить меня открыть сейф. Я отказался. – Он поднял руку, потом уронил ее. – После того как меня подстрелили, Дженна пыталась драться… Роберт вышел из себя… ударил ее по шее ребром ладони… Дженна, Господи Боже… бедная, гордая Дженна… – Он тянул за разорванный край халата судорожно сжимающимися пальцами. Рейнер умирал, и они оба знали это.

Голова Тима гудела, ему не хотелось верить в происходящее.

– Что они взяли?

– Папки с делами, по которым был вынесен вердикт о невиновности. Томас Черный Медведь… Мик Доббинс… Ритм Джоунс. И папку Баурика. – Голос Рейнера срывался, становился тише.

Тим почувствовал, как на него навалилось облегчение: папку Кинделла не взяли.

– Я пытался остановить их… Если они будут убивать без разбора… это разрушит то, что мы… мою доктрину…

– Там были еще какие-нибудь папки? Те, которые вы собирали для второй фазы?

– Нет. Не было.

Четыре украденные папки. Недели, может быть, даже месяцы напряженного труда. Здесь были собраны все детали полицейского расследования. Адреса, отношения, привычки. Бесконечное количество зацепок, которые помогли бы найти обвиняемых.

– Я позвоню в полицию.

– Ни в коем случае. Вы… не можете. Расследование… Пресса… Это уничтожит мою идею… мое имя… мое наследие…

Высокомерие и гордость даже на пороге смерти управляли всеми его помыслами. Тим не мог понять, почему испытывает к Рейнеру еще большее презрение, чем даже к Митчеллу или Роберту. Может быть, потому, что Рейнер чем-то напоминал его отца.

– Роберт и Митчелл не станут называть имена… – Рейнер с огромным усилием повернул голову и смотрел Тиму в глаза. – Если мы оставим их в покое, они оставят в покое нас…

– Они начнут убивать невинных людей.

– Мы не знаем точно, что они невиновны. – В глазах Рейнера светилась дикая смесь паники и отчаяния. – Пункт о самороспуске… мистер Рэкли… вы не забыли? Комитет… распущен.

– В пункте о самороспуске говорится, что мы должны спрятать концы в воду.

– Я профессор социальной психологии… известный правозащитник… Не сводите на нет дело всей моей жизни. Не разрушайте то, что я пытался достичь. – Он наклонился вперед, скорчившись от боли. – Эти два… маньяка… не наша проблема… То, что они собираются делать, не является частью того, чем были мы… Пресса все испоганит… – Рейнер прижал руку к боку в бесплодной попытке остановить кровотечение. – Пожалуйста, не смешивайте мое имя с грязью…

– Роберт и Митчелл будут убивать людей, которым мы вынесли вердикт о невиновности. Мы часть этого. Мы несем ответственность за это.

Лицо Рейнера побелело. Он хотел возразить, но сумел лишь с шипением выдохнуть воздух.

– Я должен защитить этих людей. Это важнее, чем ваша репутация.

Рейнер откинул голову назад и рассмеялся; у Тима по спине пробежали мурашки.

– Вы говорите это умирающему человеку. Вы идиот, мистер Рэкли. Вы никогда не узнаете, что случилось с вашей дочерью… Вы даже не представляете себе…

Тим резко остановился. Его сердце бешено билось.

– Вы знаете, что случилось с Джинни?

– Конечно. Я знаю все… – Он задыхался, произнося слова с резкими выдохами. – У него был сообщник… Я знаю, кто… Я выяснил…

Лужа крови под Рейнером росла.

– Давайте… шепните мое имя копам, прессе… но вы никогда не узнаете… – В его глазах появилось выражение упрямства, и Тим почувствовал внезапное расположение к тому из Мастерсонов, который выбил ему зубы пистолетом.

– Скажите мне, кто убил мою дочь.

На лице Рейнера появилась гримаса. Он протянул дрожащую руку и схватил Тима за брюки.

Тим стоял над ним, глядя, как он умирает.

Казалось, тело Рейнера сжалось, скорчилось, хотя он даже не пошевелился. Он поднял глаза на Тима, и лицо его стало спокойным.

– Я любил своего мальчика, Рэкли.

Тим сделал шаг назад, и его брюки выскользнули из пальцев Рейнера. У него было мало времени до приезда «скорой», и будь он проклят, если уйдет без папки с делом Кинделла. Особенно в свете того, что ему сказал Рейнер.

Идя по кровавому следу Рейнера, он вошел в конференц-зал. Прошел мимо разлетевшихся от взрыва фотографий. Если не считать обожженных черных краев, сейф оказался абсолютно целым. Дверца была приоткрыта. Тим наклонился, заметив вокруг замка мелкие царапины.