Грегг Гервиц – Обвинение в убийстве (страница 44)

– Имя и фамилия. Как скромно. Я в 303-й.

Тяжелая стеклянная дверь издала громкий гудок, и Тим открыл ее. На третий этаж поднялся на лифте. Ковер в коридоре был чистым, но слегка потертым. Он легонько постучал в дверь, услышал мягкие шаги, звук двух открывающихся замков и снятой цепочки. Дверь распахнулась. На Аненберг была футболка до бедер. Одной рукой она держала за ошейник родезийского риджбека, в другой был маленький «Ругер», которым она почесывала ногу.

– Нужно смотреть в глазок. Даже если ты только что кому-то открыла парадную дверь.

– Я посмотрела.

Он знал, что она врет. Собака вышла вперед и ткнулась мокрым носом в ладонь Тиму.

– Вообще-то Бостон ненавидит людей.

– Бостон?

– Он мне достался от бывшего бойфренда, придурка из Гарварда.

Она повернулась и мимо крохотной кухоньки, маленького обеденного стола и дивана, стоящего перед телевизором, двинулась в огромную студию. Два комода отделяли место для сна – большую кровать, стоящую под единственным окном в комнате. Она щелкнула пальцами, Бостон протопал к круглой подстилке и лег. Пистолет она сунула в верхний ящик правого комода.

Между ними было несколько шагов и потертый коврик на полу. Они посмотрели друг на друга. Скрестив руки, она сняла футболку. Ее прекрасное стройное тело не нуждалось в тренажерах и аэробике. Небольшая упругая грудь вздымалась над плоским животом. В ее взгляде сквозила мудрая практичность. Это было похоже на какой-то печальный ритуал.

Взгляд Тима смущенно метнулся к единственной салфетке на обеденном столе. Он с поразительной ясностью осознал, что смерть и горе коснулись ее так же, как и их всех.

– Боюсь, ты неправильно меня поняла. Я не могу… – Его рука описала в воздухе что-то вроде дуги. – Я женат.

– Тогда почему ты здесь, Рэкли? – Она вытащила сигарету из пачки на ночном столике и зажгла ее.

– Хочу попросить об одолжении.

– Я предлагала тебе его, ты не заметил? – Она подмигнула, и он улыбнулся ей в ответ. Аненберг затушила только что зажженную сигарету о свечку на комоде, откинулась на кровать и укрылась одеялом, и в этом жесте не было ни смущения, ни неловкости.

– Я хочу, чтобы ты достала записи государственного защитника из папки Кинделла. В качестве жеста доброй воли. Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Слишком тяжело ждать без…

– Я не могу нарушать правила. Подними этот вопрос на встрече, и мы проголосуем.

– Мы оба знаем, что Рейнер никогда на это не пойдет.

Она ни на секунду не сводила с него глаз; на какой-то момент ему показалось, что они смотрят прямо друг в друга. Он знал, что страдание делает его уязвимым, но ничего не мог поделать.

– Пожалуйста.

– Я посмотрю, что смогу сделать, но ничего не обещаю. – Протянув руку, она включила лампу возле кровати. – Иди сюда.

Тим подошел и сел на край кровати. Она обвила рукой его талию и тянула к себе до тех пор, пока его спина не коснулась резной спинки кровати. Потом подняла его руку и положила так, чтобы она ей не мешала. Довольная, она прижалась к нему, положив голову на грудь.

– Удобно? – спросил он.

Она положила руку ему на живот, и он был поражен тем, насколько хрупкое у нее запястье.

– Ты ее любишь, да?

– Очень.

– Я никогда никого не любила. Мой психоаналитик говорит, что это результат утраты. Ну, знаешь, моя мама. Мне было пятнадцать, самое начало полового созревания. Это все связано, смерть и секс. Страх интимности и все такое. Наверное, поэтому мне нравится быть с Рейнером. Он обо мне заботится и не особо затрагивает мои чувства.

– Как ее убили? Твою мать?

– Изнасилование и убийство в номере мотеля. Было очень много газетных статей и похотливых спекуляций. Я пришла домой из школы, а мой папа сидел на кухне и ждал меня. От его одежды пахло формалином – он был в морге у судмедэксперта. Я и сейчас чувствую этот запах… – Она содрогнулась.

Тим погладил ее волосы, и они оказались еще более гладкими и мягкими, чем он себе представлял.

– Он выглядел совершенно раздавленным, мой папа. Просто… поверженным.

– Что было дальше?

– Они поймали того парня через несколько недель. Присяжные – в основном бедняки из южных штатов и безработные – все были абсолютно некомпетентными. Они вынесли вердикт «невиновен». Доказательства были столь очевидны, что газеты напрямую говорили о подкупе. Но может, никакого подкупа и не было. Не дыра в законодательстве, а санкционированная коррупция. – Она издала глубокий горловой звук, выражая отвращение. – Говорят, что лучше освободить сто виновных, чем казнить одного невиновного. Сколько еще будет существовать эта глупая сентенция? Пока сто виновных не совершат еще сто убийств? Тысячу убийств?

– Нет. Это имеет смысл только тогда, когда этот один невиновный – ты.

Она едва заметно усмехнулась:

– Я знаю. Я это знаю – просто не всегда это чувствую. – Она прижалась лицом к его груди. Он продолжал слушать, поглаживая ее волосы. – Отец был торговцем недвижимостью, но служил в артиллерийской части в Корее, и несколько его бывших сослуживцев стали полицейскими. Однажды ночью отец и несколько его дружков скрутили того парня и прокатили его до склада в Анакостии. Я не знаю деталей, но мне известно, что когда его нашли, пришлось снимать отпечатки пальцев, чтобы идентифицировать труп, потому что от зубов ничего не осталось.

Тим вспомнил слова Рейнера о том, что убийца ее матери погиб в драке, и задался вопросом, знал ли тот правду. Это зависело от того, насколько близки были Рейнер и Аненберг.

– Я помню, как папа пришел в ту ночь домой и рассказал мне о том, что сделал. Он сел на край моей кровати и разбудил меня. От него пахло травой, суставы на кистях были разбиты, он дрожал. Он рассказал мне. А я ничего не почувствовала. До сих пор ничего не чувствую. – Ее голос теперь стал тише. – Может быть, я просто по-другому устроена. Или у меня нет этого гена совести. Может быть, когда я приду к вратам рая, меня туда не пустят.

Аненберг подняла к Тиму лицо. Сжала губы, собираясь с мужеством, чтобы что-то спросить. Ее голос задрожал, когда она наконец сказала:

– Ты останешься со мной, пока я не засну?

Он кивнул, и ее лицо расслабилось. Она снова к нему прижалась, и вскоре ее дыхание выровнялось. Он сидел, ощущая ее тепло у себя на груди, и гладил ее волосы. Через двадцать минут Тим осторожно встал с постели и выскользнул так тихо, что Бостон даже не поднял головы.

23

Когда Тим подъехал к дому, где жил Дюмон, было около семи утра. Тяжеловесный комплекс являл собой пример плохой архитектуры 70-х годов. Только что взошедшее солнце излучало бледный соломенный свет.

Когда Дюмон вызвал его по сотовому в такую рань, Тим удивился. Он удивился еще больше, когда Дюмон дал ему свой домашний адрес вместо того, чтобы назначить встречу на нейтральной территории. Если бы Тим не испытывал доверия к Дюмону, он бы решил, что его ждет засада.

Тим прошел по асфальтовой дорожке вдоль здания. Раздался свист: Дюмон ждал его за пыльной дверью подъезда. Они пожали друг другу руки, Дюмон улыбнулся дежурной улыбкой и отошел в сторону, пропуская Тима вперед.

Он занимал квартиру на первом этаже с одной спальней, пахнущей старым ковром. В книжном шкафу из ламината и на письменном столе лежали награды, почетные знаки и несколько пистолетов в коробках под стеклом. Дюмон величественно обвел рукой интерьер:

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Тим рассмеялся:

– Спасибо, не надо.

Дюмон жестом указал Тиму на диван, потом опустился в пыльное коричневое кресло. Под глазами у него залегли глубокие тени.

Тим поднял руки и уронил обратно на колени:

– Итак?

– Вообще-то у меня не было особой причины звать тебя сюда. Я просто хотел тебя видеть. – Дюмон поднял платок и закашлялся, и Тим снова заметил на ткани бледные пятна крови.

– Ты в порядке? Хочешь, принесу воды?

Дюмон махнул рукой:

– Все в порядке. Я привык. – Он положил платок на колени. – Раньше, когда я был в первый раз женат, я по выходным работал на стройке. За эту работу не так уж много платили, но мы с женой тогда только поженились. Дополнительные деньги, понимаешь? Мне поручили раскачивать кувалду, сбивать штукатурку в этих старых домах в Чарльзтауне. Потолки… – Он снова закашлялся, и его палец задрожал в воздухе, указывая на потолок. – Асбест. Конечно, мы тогда этого не знали. – Его взгляд стал задумчивым. – Жаль, что я не знал тебя раньше. Роб и Митч – черт, эти двое мне как сыновья. Сыновья, которых посылаешь в мир, молясь Богу о том, чтобы они со всем справились. И они справлялись. Они были бы мне действительно хорошими сыновьями. Если бы не ты. Я мало тебя знаю, но полагаю, что ты был бы сыном, которому хочется передать что-то, если у тебя в жизни есть то, что стоит передать.

– Это серьезный комплимент.

– Да-да.

– Я тоже был рад с тобой познакомиться. Наша… дружба… – «Дружба» казалось странным определением тому, что их связывало. – Как бы там ни было, я очень рад, что ты на капитанском мостике.

Дюмон кивнул, задумчиво нахмурившись.

– Я полагаю, кто-то должен это делать.

Они немного посидели, с трудом вынося неловкое молчание.

– Ну, – сказал Дюмон, – спасибо, что зашел.

24

Телефон противно запиликал, выдернув Тима из дневного сна, в который он, в конце концов, погрузился. Он перекатился по матрасу и взял трубку.