Грег Айлс – По стопам Господа (страница 79)
Глава 35
Интернет-бар «Штрудель» был еще закрыт. Через стеклянную дверь я разглядел бородача, подметавшего пол, и постучал, затем помахал рукой, показав бородачу на ручку двери. Тот отрицательно помотал головой.
– Пояс с деньгами не потеряла? – спросил я у Рейчел.
– Нет.
– Дай мне стодолларовую купюру.
Я прижал купюру к стеклу и опять постучал. Бородач раздраженно поднял глаза и махнул рукой: проваливайте. Затем прищурился, подошел ближе к двери и пригляделся. После этого он крикнул нам по-английски: "Стойте и никуда не уходите!" – и побежал в заднюю комнату за ключами.
– Мне нужен компьютер, – сказал я, когда дверь наконец открылась.
– Заходите. Никаких проблем. Быстродействующий Интернет.
Рейчел расплатилась с таксистом и подошла ко мне.
В темноватом «Штруделе» пахло, как пахнет в дешевых барах во всем мире, но работающий компьютер имелся, и на том спасибо. Я принялся искать в Интернете адреса электронной почты крупнейших университетов и исследовательских центров в Соединенных Штатах и в Европе.
– Что ты делаешь? – спросила Рейчел, садясь рядом.
– Предаю дело огласке.
– Ты же раньше не хотел!
– И сейчас не хочу. Но выбора не остается. Они своего добились. Или вот-вот добьются.
– Чего добились?
– Опытный образец «Тринити» заработает в самое ближайшее время.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
– И ты собираешься рассказать об этом всему миру?
– Да.
– Насколько подробно?
– Достаточно, чтобы поднять такую бурю в средствах массовой информации, которую президент не сможет игнорировать.
Я открыл текстовый файл и начал печатать свое обращение к общественности. Первая строка родилась сама собой. Это были слова Нильса Бора по поводу гонки ядерных вооружений:
"Мы находимся в совершенно новой ситуации, которая не может быть разрешена войной".
– Дэвид, – тихо спросила Рейчел, – что происходило с тобой в коме? У тебя опять были галлюцинации?
– Нет, на прежние видения это не похоже. Трудно объяснить, но я попробую – как только выдастся время. А пока что не мешай, пожалуйста, я должен закончить обращение.
Рейчел встала и отошла к двери – наблюдать за улицей и предупредить, если появится полиция.
Я склонился над клавиатурой и печатал без пауз, не задумываясь, словно моими пальцами водила внешняя сила. Через двадцать минут я попросил бородача-бармена вызвать нам такси, непременно с водителем-палестинцем. Затем я напечатал заключительную строку: "Посвящается памяти Эндрю Филдинга".
– Ну, разослал свое обращение? – спросила Рейчел.
– Да. Свистопляска в средствах массовой информации начнется часа через четыре.
– Ты действительно этого хочешь? Ты все продумал?
– Зло процветает только во тьме. Оно боится света, – торжественно сказал я.
Рейчел странно уставилась на меня.
– Ты говоришь о Зле с большой буквы?
– Да.
К входу подъехало такси. Бородатый водитель смотрел в сторону двери бара.
– Пойдем, – сказал я Рейчел.
Подойдя к такси, я спросил водителя:
– Вы палестинец?
– А вам-то что? – мрачно отозвался он на хорошем английском языке.
– Знаете, где находится штаб-квартира МОССАДа?
Водитель смотрел на меня исподлобья: что я за человек и чего хочу?
– Чего ж не знать. Всякий палестинец знает.
– Поэтому я и спросил, палестинец вы или нет. Везите меня туда.
Рейчел удивленно вытаращилась на меня. Было нетрудно прочитать ее мысли. Что мне нужно от МОССАДа, беспощадной разведслужбы Израиля?
– Деньги-то у вас имеются? – грубо спросил водитель.
– Сто американских долларов хватит?
– Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать.
Рейчел вынула сотенную.
Водитель кивнул:
– Садитесь.
Не успел я захлопнуть дверцу, как машина рванула с места.
Гели понимала, что сидит у смертного одра. Старику остались считанные часы или минуты. Зверски хотелось курить, но выйти из Шкатулки она не имела права. Несмотря на антисептику и полную стерильность воздуха, в комнате стоял аромат смерти. Словами этот аромат Гели описать не могла, но этот страшный душок ей был хорошо известен по полевым госпиталям. Приходилось ей наблюдать смерть и во время боевых заданий в разных глухих углах мира. А может, сама эволюция научила человеческое обоняние улавливать приближение смерти. В мире, где смертельные инфекционные болезни передаются от человека к человеку, инстинкт шарахаться от обреченного – важное условие выживания. Весь этот опыт привел к тому, что со смертью она была на ты. Но быть свидетельницей медленного умирания Година давалось ей труднее, чем она ожидала.
Временами он не мог глотать, хотя говорил все еще достаточно внятно. Он трогательно рассказывал Гели о своей покойной жене – так умирающий отец спешит поведать дочери, как он любил ее мать. Гели испытывала чувство неловкости и не знала, как вести себя в подобной ситуации: близость с отцом ей была не знакома. С трехлетнего возраста отец относился к ней как к призывнику: или игнорировал, или муштровал. В понимании Хорста Бауэра сердечное общение с дочкой заключалось в совместном составлении графика ее спортивных тренировок. Совсем маленькой девочкой она терпела эту сухость и официальность отношений, а подростком взбунтовалась. В доме Бауэров вспыхнула открытая война. Когда же у Гели прорезалась та же буйная сексуальность, которой был печально известен Хорст Бауэр, она окончательно вырвалась из-под отеческого контроля. Она догадывалась, что в глубинах подсознания отец вожделел ее, и это давало ей власть над ним. Гели повадилась дефилировать перед ним полуодетой, бесстыже флиртовала с его товарищами-офицерами, старше ее вдвое, и совращала всех мужчин-психиатров, к которым ее посылал перепуганный отец. Отчаявшись, генерал стал регулярно избивать дочь – что только укрепило ее ненависть и желание бороться до конца.
Гели были шестнадцать, когда она обнаружила, что у ее отца не просто одна любовница, а целый гарем. Восемнадцать лет брака с неверным и склонным к рукоприкладству мужем превратили ее мать в развалину, алкоголичку, прячущую бутылки по всему дому. Когда Гели решилась сказать отцу прямо в глаза, что это он загубил ее мать, Хорст только смущенно ухмыльнулся и поздравил ее с тем, что она нащупала слабость сильных мужчин. Мужчины с характером и размахом не могут удовлетвориться одной женщиной, и Гели нужно как можно скорее понять, что сексуальная ненасытность – признак большой личности. Тогда Гели заявила, что, следовательно, он должен радоваться ее поведению. Закончился спор обычным мордобоем. Только теперь Гели норовила ответить ударом на удар.
Но когда Гели поступила в университет, то обнаружила, что она и сама сильный человек. А слова отца справедливы и по отношению к сильным женщинам. Жажда острых ощущений толкала ее на новые и новые связи; ни один мужчина не удовлетворял ее, через некоторое время она неизменно начинала скучать и томиться. В день, когда она получила диплом с отличием (специализация: арабский язык и экономика), Гели зашла в вербовочный пункт в торговом центре, подписала контракт и поступила на службу в армию рядовым.
Она рассчитала правильно: для генерала это был страшный удар. Он пришел в дикую ярость. Этим шагом Гели навсегда избавлялась от его власти. Наплевав на диплом, на возможность использовать влияние отца и поступить в Вест-Пойнт, она демонстративно пошла в армию рядовым, опозорив генерала перед товарищами-офицерами. Мало того, что она против желания отца решила идти по его стопам; она начала военную карьеру с самого низа, лишь бы не быть чем-либо ему обязанной. Хорст Бауэр запил и впал в многомесячное маниакально-депрессивное состояние, результатом которого было самоубийство – но, увы, не его, а его вконец измученной жены. Гели так и не узнала, что именно окончательно сломило дух матери. Еще одна любовница? Еще одно избиение? Так или иначе, Гели считала, что беспросветная жизнь и трагическая смерть матери на совести генерала, и не могла простить отцу его грубость и бесчувственность.
По контрасту, Питер Годин жил с женой душа в душу на протяжении сорока семи лет, не глядя на других женщин. Об одном он только жалел – что у них не было детей. Конечно, дети отнимают драгоценное для ученого время. Но сумел же Эйнштейн и в физике революцию произвести, и детей воспитать!.. Пока старик нес какую-то сентиментальную чепуху про свою поездку с женой в Японию, Гели размышляла о плане Скоу свалить на Година вину за смерть Эндрю Филдинга.
– Можно вас перебить, сэр?
Годин посмотрел на нее извиняющимися глазами.
– Прости, Гели, заболтался старик. Так легче справляться с болью.
– Нет, мне интересно. Но я хочу вам кое-что сказать.
– Да?