Грег Айлс – Кровная связь (страница 97)

– Да. Она в ярости. Очевидно, она полагает, что это муж Энн убил ее.

– Что?

– Не секрет, что ваша тетя была замешана в нелегком бракоразводном процессе. Муж хотел, чтобы она не получила никаких денег. Я разговаривал с ним. Не думаю, что он хотя бы подозревал, где находится остров ДеСалль, пока я не сообщил ему об этом. На мой взгляд, это чистой воды самоубийство.

– Самоубийство… – эхом повторяю я. – В каком-то смысле Энн была уже мертва. И давно.

– Что вы хотите этим сказать? – интересуется Кайзер, а Ханна понимающе кивает.

– Я скажу вам буквально через минуту. А теперь я хочу, чтобы вы рассказали мне, где именно обнаружили Энн, как она покончила с собой, оставила ли записку. Словом, все. Забудьте, что я ее родственница, ладно?

Кайзер прислоняется к запертой двери.

– Женщина по имени Луиза Батлер нашла ее в однокомнатном домике на острове ДеСалль. Я полагаю, вы знаете об этом острове все?

– Больше, чем мне хотелось бы.

– Очевидно, мисс Батлер искала вас. Ваш дед распорядился прекратить поиски, но Луиза была в лесу и не знала об этом. Вместо вас она обнаружила Энн.

Несмотря на весь ужас его слов, лицо любовницы моего отца, тепло-шоколадное и в сорок шесть лет все еще красивое, всплывая у меня перед глазами, несет с собой некоторое успокоение. Я рада, что Энн нашла Луиза, а не Джесси Биллапс. Я вспоминаю последний проведенный на острове день, и в душе рождается чувство холодной уверенности.

– В доме, где нашли Энн, оцинкованная крыша?

Кайзер, прищурившись, с подозрением смотрит на меня:

– Как вы узнали об этом?

У меня неожиданно вспотели ладони.

– Она была в здании, которое на острове называют клиникой?

Он медленно кивает, ожидая объяснений.

– Расскажите, как Энн выглядела, когда ее нашли.

Кайзер бросает взгляд на доктора Гольдман, но тем не менее отвечает:

– Она была обнажена и лежала на полу у стола для обследования больных.

Сердце мое пронзила острая боль. Многие самоубийцы снимают одежду, прежде чем покончить с собой. Но нагота Энн не имеет ничего общего ни со щепетильностью, ни с пренебрежительностью, ни с инфантильной регрессией.

– Она оставила записку?

– Нет, записки не было.

То, что она покончила с собой в клинике, и есть ее предсмертная записка.

Кайзер украдкой бросает взгляд на Ханну, и я понимаю, что он не сказал мне всего.

– Что вы от меня скрываете? – требовательно обращаюсь я к нему.

– Записки не было, зато она оставила кое-что другое. Перед смертью Энн нарисовала у себя на животе два черепа со скрещенными костями – примерно в том месте, где находятся яичники. Рядом с телом лежал маркер «Шарпи».

Впервые на глаза у меня наворачиваются слезы.

– Это вам о чем-нибудь говорит? – спрашивает Кайзер.

– Энн помешалась на том, чтобы родить ребенка. Но так и не смогла забеременеть.

– В возрасте пятидесяти шести лет она все еще не рассталась с мыслью завести ребенка?

– Нет, конечно, но она так и не смогла пережить это несчастье. Когда Энн было десять лет, в этой клинике мой дед сделал ей экстренную операцию по удалению аппендицита. Он всегда говорил, что инфекция, которую она тогда подхватила, сделала ее бесплодной. Что именно из-за инфекции у нее оказались блокированы фаллопиевы трубы. Насколько мне известно, проба на окрашивание впоследствии подтвердила правильность этого диагноза. Но как бы то ни было, когда она в конце концов потеряла надежду родить ребенка, то умерла внутри.

Кайзер не знает, что делать с полученными сведениями. Я поворачиваюсь к Ханне.

– Знаете, я подумала, не могла ли эта аппендэктомия на самом деле быть абортом.

Ханна хранит молчание. Компьютер в ее мозгу наверняка сейчас перебирает все, что ей известно о моей семье.

– Десять лет – слишком юный возраст для беременности, – наконец говорит она. – Я уверена, что это невозможно.

– Снова сексуальное насилие… – говорит Кайзер. – Вот почему Энн стала пациенткой Малика, правильно?

– Мы не знаем этого наверняка, – замечаю я. – Она могла лечиться у него от маниакально-депрессивного психоза.

– В таком случае, чем скорее мы это узнаем, тем лучше. Я хочу, чтобы в ближайшее время было проведено вскрытие. Можно спустя столько лет установить, имел ли место небрежно сделанный аборт?

– Вероятно, это вполне возможно, – отвечает Ханна. – Все зависит от того, какого рода ошибка была допущена. Спустя сорок лет на основе одних только патологических данных очень трудно установить, чем было вызвано рубцевание – инфекцией или терапевтическим абортом. Кроме того, следует иметь в виду осложнения после возможных последующих абортов. Но это академический вопрос. Если Энн было десять лет, она не могла забеременеть.

– Вам нужно побеседовать с моей матерью, – негромко говорю я. – Когда дело касается Энн, она единственная, кому известны все подробности.

Ханна выглядит озадаченной, словно не понимает чего-то.

– Для чего, – медленно и размеренно произносит она, – на отдаленном острове в однокомнатной клинике хранили запас морфия, достаточный для того, чтобы убить человека?

– Я задал тот же самый вопрос, – заметил Кайзер.

– Вы никогда не видели раны, оставленные цепной пилой? – говорю я. – Иногда они ничуть не легче боевых ранений. Такая пила может отхватить руку или ногу в две секунды.

Похоже, мой ответ удовлетворяет Кайзера, который служил в боевых частях во Вьетнаме.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спрашиваю я, размышляя о том, как бы удрать отсюда.

– Собираюсь поторопить патологоанатомов со вскрытием тела вашей тети, если получится. Ее уже отвезли в морг Джексона, в Миссисипи. Я должен исключить убийство. Она была слишком близка к Малику, чтобы отбрасывать такую возможность не глядя.

– Я хочу увидеть отчет о ее вскрытии.

– Я уверен, что вы будете здесь, когда я получу его. Кармен Пиацца все еще не отказалась от мысли засадить вас в камеру.

Пожалуй, сейчас не самый подходящий момент попросить его разрешить мне уйти.

– А теперь послушайте, чего хочу я, – медленно продолжает Кайзер. – Я хочу получить фильм, который снимал Малик Если мы найдем его, то найдем и убийцу.

– Фильм? – переспрашивает Ханна. – Натан Малик снимал фильм?

– Документальный фильм о сексуальном насилии и подавленных воспоминаниях, – отвечаю я. – В нем группа пациентов вновь переживает сексуальное насилие. И еще кое-что, о чем он не пожелал мне рассказать. Он сказал, что этот фильм произведет эффект разорвавшейся бомбы.

– Да, такой фильм я хотела бы посмотреть.

– Кэт считает, что убийца была членом этой группы, – роняет Кайзер. – Малик называл их «группой X». Я думаю, что и Энн Хильгард могла входить в ее состав.

– «Группа X»? – эхом вторит ему Ханна. – Странно.

– С учетом того, что Энн и доктор Малик мертвы, только этот фильм или оставшиеся в живых члены «группы X» могут подсказать нам, кто входит в ее состав.

Ханна с подозрением смотрит на Кайзера.

– Я чувствую, вы хотите меня о чем-то спросить.

– Вы правы, хочу. Существует ли вероятность того, что Кэт могла быть членом этой группы, сама того не сознавая? Доктор Малик предположил, что она может страдать множественным расщеплением личности.

Ханна бросает короткий взгляд на меня, потом смотрит на Кайзера.

– Нелепость. У Кэт, без сомнения, случались приступы диссоциированного состояния. Но сама мысль о том, что она страдает полномасштабным диссоциированным расщеплением личности, абсурдна. Выбросьте эту ерунду из головы, агент Кайзер. У Натана Малика бывали проблески гениальности, но при этом он был полным психом.

«Какое облечение, черт бы вас всех подрал!» – думаю я.

Кайзер и Ханна погрузились в свои мысли, а мне что-то не дает покоя. Это не скорбь об Энн. У меня все онемело внутри, чтобы ощущать что-либо подобное. Просто чувство, что я что-то упустила.