Грант Моррисон – Супербоги (страница 84)

Уэсли разыгрывал новые, порнографией воспламененные фантазии: бросить толстую подругу, затусовать с сексапильными киллершами-нимфоманками, насиловать симпатичных телеведущих и Выйти Сухим из Воды. Лучшими своими моментами напоминая невозмутимую, ироничную жестокость пьесы Джо Ортона[295], сногсшибательный эффект неуютной сатиры «Особо опасен» обнажал чудовищную правду: хрупкие, асоциальные и «другие» в действительности хотели только занюхивать кокс, засаживать шалавам и запугивать людей. Нагрянула революция.

Миллар и Джонс завершили «Особо опасен» полосным крупным планом плотоядного, торжествующего Уэсли Гибсона, который орет: «ЭТО МОЕ ЛИЦО, КОГДА Я ТРАХАЮ ВАС В ЖОПУ!», и лицо его, гротескное и распухшее, – это физиономия аутсайдерской культуры, получившей ключи от королевства и шанс отыграться на наших жопах в рамках прежних зверских иерархий. Нам показали лицо, в которое захотел бы вечно впечатываться любой уважающий себя сапог, но шанс был упущен. Перед этим Уэсли мы преклоним колена. «Особо опасен» стал жгучим гимном, воспевающим смерть честности и нравственности, а лицо Уэсли – победоносным ликом Нового Бога.

Нецензурные взрослые суперкомиксы я предоставил Марку и Уоррену и ответил подслащенной пилюлей кошмара под названием «Дайвер». В этой истории мы с Кэмероном Стюартом (на редкость талантливым молодым канадским художником, с которым я познакомился через «Невидимок») создали антиутопическое будущее ближнего прицела, окрашенное в леденцовые оттенки и сказочный сюрреализм. После неназванного апокалипсиса, кульминации последней супергеройской битвы добра со злом, в мире царит мир. Монотонные изолированные жизни протекают под неусыпным надзором в «Зонах Комфорта» – ностальгических образцовых ретродеревнях под водой, выстроенных вокруг зловещих парков аттракционов, где каждый – самопровозглашенный супергерой, но заняться толком нечем, и все лишь поглощают новую чудесную пищу «XOO!», бесконечно смотрят по телику повторы ужасно кровожадного мультсериала «Микки-Глаз» и ходят в страшный парк аттракционов того же Микки-Глаза. Обитатели этого мира, «умиротворенные, защищенные и поднадзорные», перенесли травму и застряли глубоко на стадии отрицания. Отчужденные, одинокие, самовлюбленные, они поверяют свои страхи анонимному голосу в «Дневниковых залах», вдохновленных «Большим Братом», и демонстрируют счастливые личины другим эгоцентрикам, с которыми сталкиваются, навещая магазины или парк.

Романтическая идея особости, гениальности, «супергероя» умирала у нас на глазах. Наши самые кассовые фильмы повествовали о персонажах детских мультиков; в коконе ностальгии и монотонности мы прятались от воющей непостижимой тьмы экологической катастрофы, параноидальной культуры тотальной слежки, террора и финансового коллапса.

Капитан Лотариус Ли, бывший суперзлодей, переквалифицировавшийся в бюрократы, выдвигает версию грядущего, где семья заменяется более подконтрольным модульным расселением, тоже в традициях Большого Брата:

В КАЖДОМ ДОМЕ БУДЕТ ОБЩЕЕ ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ ШЕСТНАДЦАТИ ИНФАНТИЛОИДОВ. ЭТИ ГРЫЗУЩИЕСЯ СТАИ БУДУТ НАХОДИТЬСЯ В ДОМАХ ПОД КРУГЛОСУТОЧНЫМ НАДЗОРОМ И СМОТРЕТЬ ДРУГ НА ДРУГА ПО ТЕЛЕВИЗОРУ. В РЕЗУЛЬТАТЕ БИХЕВИОРАЛЬНЫЙ ОТКЛИК ПОСЛУЖИТ СТРЕМИТЕЛЬНОЙ СТАНДАРТИЗАЦИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ.

Бунтуя против реалистического подхода – по крайней мере, к нашему детищу, – мы с Кэмероном Стюартом вдохновлялись Синдбадом, Парсифалем и Дон Кихотом. Нам нравилась идея воссоздать супергероя в контексте средневековых рыцарских аллегорий, кельтских волшебных сказок и плутовских романов, сочетая эстетику «1984» и «Заключенного» с субботними утренними мультфильмами, говорящими зверями и кислотной палитрой.

«Дайвер» задавался вопросом, каково быть героем в мире, которому герои больше не нужны, и, на мой взгляд, стал моей первой после «Флекса Менталло» современной и вдохновенной попыткой возврата к рецепту Сигела и Шустера. Однако приходилось признать, что комикс был слегка несвоевремен и обречен нравиться лишь передовым мыслителям из состава прогрессивных хипстеров – аудитории крошечной, однако высоко ценимой!

Тем не менее меня заворожила мощь и сам факт существования нарратива о победившем зле, и я вознамерился исследовать его глубже в крупном кроссовере во вселенной DC. Мне заказали завершить проект, который Дэн Дидио называл теперь своей «Кризисной» трилогией, – написать комикс «Финальный кризис». В этой серии Дэн хотел использовать персонажей «Новых богов» Кирби; я был рад, что удастся поимпровизировать на эту тему, и бесконечно счастлив, что мне достанется сам Дарксайд, абсолютный супертиран с его Уравнением Антижизни. Уравнение Антижизни изо дня в день впихивали мне в глотку газеты и телевидение, и меня от него уже воротило – воротило оттого, что мне твердят, будто мир умирает, потому что я забыл выключить в ванной свет; воротило от Финального / Финансового Кризиса, Войны и подростков-смертников, готовых самоубиться ради пошлой загробной жизни, которая, по описаниям, походила на клубную ночь со стриптизершами в лас-вегасском клубе «Мятный носорог».

Вместе с Дж. Г. Джонсом, а затем художником Дугом Манки мы взялись за комикс о том, как история эпохи рационального просвещения, сюжет о развитии и прогрессе, распадается, отступая пред хоррором о неудаче, вине и подчинении слепым властям.

Я освежил свои познания в области жизнерадостной литературы, посвященной апокалипсисам и судным дням, заново ознакомился со всевозможными откровениями, Рагнарёками и мифами о конце времен и приступил к планированию абсолютно современного Армагеддона, в ходе которого половина человеческой популяции одержима злым богом, возвестившим о своем прибытии электронной рассылкой Уравнения Антижизни и мелкими жестокостями, которые разрастаются и вот-вот поглотят весь мир. Каково это – когда умирает комиксовая вселенная, и как эта смерть прояснит нам, что мы делаем с самими собой?

«Финальный кризис», обложка Дж. Г. Джонса. © DC Comics

С моей точки зрения, «финальный кризис» бумажной вселенной DC должен был стать последней войной между «есть» и «нет», между историей и пустой страницей. Что будет, если пустота страницы возмутится качеством навязанного ей материала и воспротивится, спонтанно породив живой концепт, пожирающий повествование, – нигилистического космического вампира, мечтающего лишь высосать из мультивселенной все сюжетное сырье, распухнуть и лечь умирать под мертвым солнцем.

Я пытался показать, как вселенная DC распадается мозаикой знакомых жестов, на последнем дыхании найденных стратегий, испытанных, но на сей раз безуспешных, и в конце концов даже описания блекли, а сюжет погружался в бредовую бессмысленную бессвязность. Впрочем, должен признаться, что нервы у меня слегка сдали и бессвязность так и недотянула до идеала.

Вот что случается, пытался сказать я, когда плохие истории пожирают хорошие при вашем попустительстве. Вот каково это, когда по вашей вине Уравнение Антижизни обращает все ваши грезы в кошмары.

В конце не оставалось ничего, только тьма, Супермен, грубо сколоченная машина желаний – самый настоящий deus ex machina – и единственное желание, питающееся энергией последних остатков жизненной силы первого супергероя.

Пожелал он, разумеется, счастливого конца.

«Финальный кризис» стал бестселлером, но разделил интернет-аудиторию пополам, как меч Александра Великого. Один негодующий читатель даже уверенно предсказывал, что вскоре меня призовут к ответу за причиненное мною «зло». Очевидно, для недолюбленного фаната комиксов мера зла – не геноцид или издевательства над детьми, а элементы целостности, нарочно опущенные самодовольными писателями, невнятно телеграфированные детали сюжета и малопонятные или неоднозначные темы.

Если б хоть десятую долю кипящей праведной ярости этих анонимных фанатиков направить на борьбу с ужасами нетерпимости и нищеты, мы бы в мгновение ока очутились в лучшем мире.

Всё впереди.

Я популярный писатель, меня часто зовут на автограф-сессии, и я видел столько магазинов комиксов, сколько не приведи господь никому. В диапазоне от торговых сетей вроде «Запретной планеты» до семейных магазинов или лавок, где страшненькие укурки и чудаки торгуют травяными причиндалами.

Как-то раз я приехал в Шеффилд, постиндустриальный город тяжелого металла и готики на севере Англии. На дворе был 1989 год, и нас еще с четырьмя или пятью комиксистами рассадили вдоль стола, точно судей на комиссии по делам малолетних правонарушителей. Посмотреть на нас пожелали всего пять чокнутых личностей – каждый в каком-нибудь экстравагантном наряде, каждый чуден обликом и ненормальнее предыдущего. Был, к примеру, болезненно застенчивый, длинноволосый и дикобородый великан. Был миниатюрный персонаж вороватого вида, с поблескивающими чернейшими глазами водяной крысы. Остальные в моей памяти расплываются в эдакий бесформенный фоторобот, то ли Уоллес из «Уоллеса и Громита», то ли Панч и Джуди, и все выстроились вдоль стены, словно на опознании подозреваемых в сказочном преступлении, свидетели какового вряд ли сохранят дружественные отношения с собственным рассудком.

Они стояли молча, ждали, и неловкость росла, давила немо и недвижно, и вскоре это стало невыносимо. По нежным перепуганным глазам вспотевшего великана я видел, как у него в мозгу бешено вращаются шестеренки. Было ясно, что он полагает себя лично ответственным за всеобщее неловкое онемение. Я наблюдал, как нарастает напряжение в его теле, как он готовится к некоему первобытному взрыву, и когда взрыв случился, вышел пронзительный взвизг: