Грант Моррисон – Супербоги (страница 64)

Для меня это было важнее, чем любая ультрапространственная или псевдорелигиозная посмертная жизнь, которую я все равно позна́ю, лишь когда умру и очнусь среди ртутных сгустков (или нет). Невозможно было отрицать, что я – крохотная и недолговечная клетка в гигантском и очень древнем организме. Я даже понимал, как эта материальная связь всех живых существ объясняет «сверхъестественные» загадки – телепатию, реинкарнацию: простые прямые контакты между удаленными друг от друга ветвями одного величественного древа; так покалывание в пальце на ноге посылает сигнал в мозг, а тот велит руке почесать палец.

Я погрузился в самые недра собственной истории – глубже, чем умел вообразить. Моя сестра оклеила гардероб у меня в спальне комиксовым коллажем, и всякий раз, появившись в зеркале, я представал лишь одной из панелей в карточном раскладе страниц и образов – то ли человеком, то ли выдумкой, гностическим супергероем в виниле, черных очках и с бритой головой.

Что до наркотиков, на закате девяностых я, надеясь повторить свой опыт в Катманду, пробовал всевозможные психоделики. Я готов был списать эту историю на запредельно удачный трип, но так и не нашел вещества, способного вернуть меня туда, где я побывал, – и в конце концов сдался.

Со мной осталась упрямая вера: после смерти мое сознание рывком очнется там – и в таком же шоке узрит знакомое окружение, переживет тот же карусельный восторг хорошо проделанной работы.

Первоначальное ошеломление сгладилось, и наступил период голосов в голове, невероятных совпадений, знаков, снов и новых замечательных прозрений. Я был истерзан, вдохновлен, одержим. Я мог лечь на кровать, произнести самопальное заклинание или заговор и перенестись в убедительную панорамную модель вибраций высшего сознания, где бесконечный хоровод золотых будд серьезно взирал на белую бездну, в которую целая вселенная утекала, как вода в сток. Это было даже лучше, чем выпуск «Уорлока».

Все свои опыты, даже слепые ужасы стирания эго, я вкладывал в работу, что тысячекратно обогатило «Невидимок» и «Лигу Справедливости Америки». Подтвердилась старая пословица: «В поле свезешь, так и с поля увезешь». В условиях экономики воображения, где бесценны идеи, торговые знаки и интеллектуальная собственность, надо разрабатывать блистающий карьер внутреннего мира. В тамошних призрачных шахтах полным-полно золота[241].

Я даже пытался рассматривать Катманду в контексте модной идеи о том, что аутентичные «религиозные» переживания могут быть вызваны припадками височной эпилепсии. Это даже круче пятимерных ангелов. Если наука отыскала сугубо физический мозговой триггер холистического божественного сознания, разве не в наших интересах жать на эту кнопку срочно и как можно чаще? Что будет с убийцами и насильниками в наших тюрьмах, если удастся стимулировать им височный контакт с богом и сопереживание всей вселенной? Если электрические спазмы в височной доле и в самом деле приводят к столь замечательному преображению мира, пусть они будут не просто кнут, которым мы до смерти сечем отсутствующего Бога. Жмите кнопку!

1990-е – период, когда на каждом углу мелькало изображение головы пришельца; кое-кто из вас, возможно, помнит эту дикую версию смайлика эпохи «Секретных материалов». В своем величественном делирии я готов был поверить, будто что-то из будущего ломится к нам сквозь стены мира, сигнализируя об этом образами супергероев и инопланетян.

Как вы понимаете, поддерживать такой уровень контролируемого нервного срыва и при этом делать дело было затруднительно. Я вознесся кометой – и затем рухнул, погрузившись в глубины распада. Чем извращеннее и бесчеловечнее становились враги Невидимок, тем сильнее я заболевал. К тому времени, когда я сообразил, что уже полуживой, защищаться было поздно.

Нисходящая спираль воплотилась в темной магии – Невидимки столкнулись с бактериальными богами из зараженного двойника вселенной. Опробовав в 1993 году один ритуал вуду, я очутился лицом к лицу с исполинским скорпионом, который обучал меня психически уничтожать людей посредством разрушения их «аур». Закончив с ритуалом, я включил телик, чтобы как-то оклематься, и застал последние пятнадцать минут «Утки Говарда» – там кошмарные экстрапространственные скорпионы-колдуны пробивались в Америку восьмидесятых. Такие вот зловещие совпадения случались тогда сплошь и рядом, но я понятия не имел, на что иду, когда описывал, как Король Сброд попал в руки своих врагов. Под пытками и наркотиками он уверился, что его лицо уродует некротический фасциит.

Не прошло и трех месяцев, как бактерия иного рода принялась прогрызать дыру у меня в щеке. Мой прекрасный большой дом разлагался в жутком сумрачном убожестве; на окне в спальне вместо занавесок висело пуховое одеяло. Я весь покрылся нарывами – известный признак контакта с демонами. По счастью, физически я был в прекрасной форме, хотя это отодвинуло неизбежное всего на несколько месяцев.

Мне были дарованы суперспособности. Я танцевал с божественными чудовищами и обменивался душепожатиями с ангелами, но в конце второго акта дела приняли дурной оборот, и отрицать это уже было нельзя. Найдена ахиллесова пята! Заряжен смертельный капкан!

Ночью перед тем, как меня срочно доставили в больницу, – потом выяснилось, что больше двух суток жизни мне не обещали, – в галлюцинации мне привиделось нечто, сразу мною распознанное как «Христос».

Столб света, ясный как день, пробрался в дверь, и затем мне в мозг закачали мощную проповедь. Я понимал, что эта явленная мне сила – какой-то гностический Христос. Христос из апокрифов. Почти языческая фигура, которую я обнаружил на дне, на последнем дыхании. Здесь, в конце всего, был этот свет. С нами был Христос – он страдал с нами вместе и обещал спасение. Это живое сияние совсем не походило на прежние мои болезненные лихорадочные видения катафалков и извилистых оконных рам. Такие вещи превращают конченых торчков в христиан-неофитов, но из всего сердцещипательного опыта я помню только первые звучные слова:

«Я не бог твоих отцов, я сокрытый камень, что разбивает все сердца. Чтобы выпустить наружу свет, придется разбить твое сердце». Эти слова прозвучали у меня в голове, но были они огромнее и полнее любых знакомых мне мыслей и больше походили на трансляцию. Этот ласковый голос, эти сильные слова не принадлежали мне и прямо посреди моей гостиной ставили меня перед суровым выбором: либо умереть от этой болезни, либо остаться и «служить свету». Для меня то был подлинно «космический» момент – меня словно завербовали в Корпус Зеленых Фонарей. Я поступил так, как поступило бы на моем месте большинство из нас, и выбрал жизнь. Подобно Капитану Марвелу, я хотел вернуться на Землю, вооружившись знанием Эона. Мне казалось, я пережил свою чернейшую ночь души, как в «Лечебнице Аркхем»; если б я не понимал, что шагаю давно исхоженной и размеченной «магической» тропой, вряд ли я бы так успешно пережил болезнь и выздоровление.

Я добрался до критического поворота сюжета, выжил и получил шанс возродиться в новом костюме, с усовершенствованными способностями, но все было писано вилами по воде; каждая секунда отсчитывала время до последнего клиффхэнгера, до выбора между жизнью и смертью.

Как, блядь, я теперь-то выкручусь?

По сценарию всех лучших комиксов спасла меня в итоге простая удача. Назавтра после того, как ко мне заглянул Иисус, случилось нечто странное. Моя сестра была в Лондоне, а ко мне поехал ее бойфренд Гордон. Он разминулся с моей мамой, которая навещала меня, все больше нервничая. Когда мне было двенадцать, она верно диагностировала у меня аппендицит, а теперь считала, что прописанное врачами лекарство от гриппа моим поврежденным легким не поможет. Она зашла к себе в гостиную, выглянула в окно и увидела, что Гордон на перекрестке ловит такси до станции. Она эту историю рассказывает так: я мысленно велела ему обернуться и он обернулся.

Гордон поднялся к маме забрать одежду для сестры. Мама рассказала ему про меня, а он пообещал поговорить со своим приятелем Грэмом, у которого, как выяснилось, был хороший местный врач, терапевт, по причине своих богемных склонностей лечивший звездных футболистов, музыкантов и художников.

Вернувшись в Лондон, Гордон сдержал слово. Грэм тут же позвонил своему чудо-доктору, а тот согласился безотлагательно навестить меня. К моему стыду, не уверен, что в схожих обстоятельствах действовал бы так же оперативно (или хоть как-то). Грэм меня не знал. Он жил за пятьсот миль от меня и понятия не имел, до чего серьезно я болен.

Врач померил мне температуру, послушал хрипы в груди, напрягся и позвонил в больницу. Я чувствовал, что наконец-то спасен: как будто настоящий ангел-хранитель пришел выручить меня из трясины недуга, где я больше не мог функционировать. В отделении тропических болезней коек не нашлось (а с моей историей странствий логичнее всего было первым делом звонить туда), но поскольку воздух уже загустел от совпадений, на общую суматоху прилетело еще одно: так вышло, что администратор приемной встречалась с одним другом этого врача. Обаяние и кумовство обеспечили мне место в больнице. Не прошло и нескольких часов, как я очутился в частном отделении больницы Рачилл в Глазго, под капельницей, а обезумевшие врачи прижимали меня к койке, будто я одержим дьяволом. Им пришлось вводить иглу на пике тремора – они брали кровь, а я лежал, трясясь в ознобе, и едва дышал.