Грант Аллен – Тень на занавеске (страница 4)
Рассказ Найтингейла напрямую касается его «штатской» специальности – речь идет о том, как он ездил в провинцию к одному чудаку-антиквару посмотреть редкое издание древнегреческого поэта Феокрита. Но есть здесь и иная тема – римское наследие в Британии. Ее в разговоре поднимает другой член клуба, Хэнней, замечая, что по какой-то непостижимой причине римские поселения, весьма развитые, как будто не оставили следа в истории, лишь невыразительные руины и отдельные топонимы. Друзья, историк Пекуэтер и филолог-классик Найтингейл, готовы оспорить это суждение. Надо полагать, и сам автор новеллы ассоциативно связывает две империи – Римскую и Британскую – и, разумеется, поднимает одну из фундаментальных тем готики: власть прошлого над нами. Полуобразованный сквайр Дюбеллей начинает с простого интереса к римским древностям, с собирания архитектурных фрагментов, а вот чем все заканчивается… Этого мы, конечно, не скажем, лишь намекнем, что описанная в рассказе бородатая горгона действительно существует и хранится в коллекции Британского музея.
Найтингейл завершает свое повествование словами: «Через полтора месяца разразилась война, и мне хватало других забот». Так-то оно так, но выше закаленный ветеран, человек легендарной отваги сам замечает, что поездка в Шропшир изрядно напугала его и возвращаться туда он отнюдь не жаждет. Иначе говоря, готический ужас и ужас реальный друг друга не отменяют, скорее перекликаются между собой, и страшные рассказы становятся способом осмысления трагического опыта.
Завершающая сборник новелла Бакана «Песня веселых каменщиков» принадлежит к циклу, непосредственно продолжающему «Клуб непокорных». Члены «Клуба четверга», по уверению рассказчика, погрузились в житейское и злободневное, однако и в этом кругу иной раз можно услышать нечто удивительное. Вот так однажды речь заходит о внезапных смертях, и один из собеседников заявляет, что современная наука, вполне вероятно, сможет найти объяснение призракам и прочим загадочным явлениям. Это не новая тема – с той, однако, разницей, что в тридцатые годы прошлого столетия в ход шла уже, к примеру, эйнштейновская физика.
Герой «Песни…» приезжает к другу в имение, которое тот неожиданно получил в наследство. И как раз в этот момент искушенному любителю готических новелл пора насторожиться, ведь старинный дом, стоящий уединенно, – это классическая локация страшных историй, тем более что друг – увлеченный антикварий и он не только показывает гостю изумительные пейзажи и архитектуру, но и повествует о темной стороне жизни средневековых зодчих. Внимательный читатель, еще не забывший «Ветер в портике», легко уловит знакомые мотивы и даже опознает имя языческого божества Вауна, придуманного самим Баканом. Писатель явно любит тему языческого наследия, которое проступает из-под тонкого налета цивилизации, вот только рассказывает об этом одновременно жутковато, увлекательно и очень убедительно, насыщая повествование множеством исторических и квазиисторических подробностей, так что, когда Лейси, хозяин поместья, сообщает о загадочной смерти целого ряда своих предков, лиц явно вымышленных, но друживших с Генрихом Восьмым, бороздивших моря с Уолтером Рэли, участвовавших в знаменитых баталиях, ему легко поверить. А уж приезжий и на собственном опыте убедился, что место и впрямь жуткое и колдовское. Но при чем здесь каменщики – и от чего на самом деле умирали предки Лейтона? Напомним важную особенность готической новеллы: в ней, в отличие от детектива, могут оставаться вопросы без ответа и тайны без разгадки, и это не промах рассказчика, а вполне сознательный и очень эффектный прием, оставляющий долгое послевкусие.
Отважным читателям – приятного чтения!
Ричард Гаррис Барэм
Лекарь из Фолкстона
Рассказ миссис Батерби
Случалось ли вам, дорогой читатель, подпасть под чары? Я говорю не о «черном глазе белой лиходейки»[1] и не о любовном напитке с малиновых уст; нет – сталкивались ли вы с настоящими, доподлинными колдовскими чарами, как трактует эти слова Мэтью Хопкинс? Бывало ли так, чтобы вас всего корчило и крючило, чтобы термометр показывал ноль, а с вас потоками лился пот? Чтобы глаза ваши закатились под лоб и на виду остались одни белки? Чтобы вас вытошнило пакетиком гнутых булавок или уайтчеплских игл? Все вышеописанное – самый надежный признак одержимости, и если вам не пришлось испытать ничего подобного – считайте, что «вам выпало счастье!».
Однако же такие вещи происходили и, согласно вполне солидным свидетельствам, происходят и сейчас.
Мир, как утверждают лучшие географы, делится на Европу, Азию, Африку, Америку и Ромни-Марш. И в этой, пятой части света, если тому благоприятствует обстановка, то есть в месяцы бурного ненастья, до сих пор можно увидеть, как ведьма наколдовывает в яичной скорлупе непогоду у Дандженесс-Пойнт или проносится на метле над Димчерчским валом. Иной раз встречаешь корову, которая скачет бешеным галопом с задранным хвостом, а на рогах у нее пара поношенных штанов – верное указание на дом карги, осушившей животному вымя. Однако не припомню, чтобы в последнее время в округе обнаруживали чародеев или чародеек.
В нескольких милях от границы этой забытой богом области находится скопление домов, которое злопыхатели называют рыбацкой деревушкой, а друзья – морским курортом. Примыкающее к одному из Пяти Портов, это поселение имеет собственный муниципалитет и было сочтено достойным того, чтобы одно благородное семейство использовало его название как свой второй титул. Рим стоит на семи холмах; Фолкстон, похоже, был построен на семидесяти. Его улицы, улочки и переулки (различие между которыми скорее произвольное, чем реальное) вполне придутся по вкусу тому, кого не затрудняет постоянная ходьба вверх-вниз по лестницам; не подверженные астме жители не испытывают здесь особых неудобств, разве что свалится в каминную трубу какой-нибудь неосторожный пострел или заглянет в чердачное окошко бесцеремонный прохожий.
На восточной оконечности городка, у самого берега, лишь чуточку выше уровня прибоя, стоял в старые добрые времена ряд домов, называвшийся «Лягушатником». Впоследствии, в согласии с современным утонченным вкусом, название облагородили до «Восточной улицы», но «что значит имя?»[2] – морской прибой давно превратил все строения в сплошную ровную кучу камней.
В начале семнадцатого века жил в этих местах и, несмотря на свою довольно сомнительную репутацию, процветал некий мастер Эразм Бакторн, изготовитель снадобий; лекарственные испарения, сочившиеся из его дома, в совокупности с «застарелым запахом тухлой рыбы»[3] снаружи составляли сладостный аромат, которым была овеяна вся окрестность.
В день, с которого начинается рассказ миссис Батерби, в семь утра, перед дверью зелейщика медленно ходил туда-сюда крепко сбитый саффолкский панч, ладоней тринадцати с половиной в холке, которого вел в поводу тощий, чахлого вида парень, чья внешность вполне оправдывала разделяемое повсеместно мнение, что ему вменена в обязанность не только вся работа по хозяйству, но также испытание на себе хозяйских снадобий и на каждый поглощенный им фунт твердой пищи приходится не меньше двух тройских фунтов настоев и химикалий. Когда городские часы пробили четверть, из лаборатории вышел мастер Бакторн, бережно спрятал в кармане ключ, взобрался на вышеупомянутого массивного коба и степенно, как и полагается при подобном статусе и ремесле, двинулся по бугристым городским дорожкам. Выехав на открытую местность, он пустил коня в легкий галоп, и через полчаса с небольшим перед «конем и всадником его» возник просторный помещичий дом, красивый и основательный, со множеством фронтонов и окнами-фонарями, что свидетельствовало о хозяине как о человеке состоятельном и с положением.
– Ну как, садовник Ходж? – промолвил лекарь, не заботясь натянуть поводья: Панч догадался уже, что достиг места назначения, и остановился сам. – Ну как? Как дела у твоего господина, почтенного мастера Марша? Как он себя чувствовал? Каково ему спалось? Подействовал мой эликсир? А?
– Увы, достопочтенный сэр, неможется ему, и все тут, – отвечал собеседник. – Его высокородие встал с постели, но не спал ни часу. Жалуется, все нутро ему гложет боль. Неможется ему, что уж тут говорить.
– С добрым утром, доктор! – прервал его голос из окна, смотревшего на лужайку. – С добрым утром! Я только о вас и думаю, все глаза уже проглядел. Входите же, пирог с мясом и пивная кружка ждут вас не дождутся.
– Упаси меня бог обмануть их ожидания! – пробормотал лекарь, вручил честнейшему Ходжу поводья, спешился и проследовал за пышногрудой служанкой в столовую, куда подавали завтрак.
Во главе обильного стола сидел мастер Томас Марш из Марстон-холла, йомен, видный представитель сильного и надежного сословия, по рангу следующего непосредственно за эсквайрами (титул изначально военный) и занимавшего в наиболее богатых графствах общественное положение, которое в наши дни принадлежит сельским джентльменам. Он был одним из тех, о ком говорит пословица:
Почетное место на столе было отведено холодному филею, от величины которого француза взяла бы оторопь, пирог с дичью ничуть не уступал ему в размерах, а напротив, прикидываясь скромницей, лукаво улыбалась серебряная фляга с «забубенистым пивом» – крепким элем, способным свалить человека с ног. Буфет ломился от тяжести разнообразных подносов и кубков из чистейшего серебра, и с высоты на все это взирала неодобрительно гигантская красно-желтая оленья голова с ветвистыми рогами. Все здесь говорило о достатке и уюте – все, кроме хозяина, чьи воспаленные глаза и беспокойный взгляд недвусмысленно выдавали тяжкое расстройство – умственное или физическое. Рядом с хозяином имения сидела его супруга, годы юности которой уже миновали, но красота от этого почти не пострадала. По смугловатой коже и «черноте андалусийских глаз» в ней можно было сразу опознать иностранку; собственно, «господин и повелитель» (фиктивный титул, какой в те времена закон по-прежнему присваивал мужу) и взял ее в жены за границей. Будучи младшим отпрыском семейства, мастер Томас Марш в юности занялся торговлей. По коммерческим делам он бывал в Антверпене, Гамбурге и большей части ганзейских городов и успел заключить союз сердец с осиротевшей дочерью одного из офицеров старика Альбы, и тут пришло известие о внезапной смерти старшего и двух средних сыновей рода, что делало его наследником фамильных земель. Он женился и отвез супругу в семейное имение, где она по смерти его почтенного предшественника, чье сердце было разбито из-за потери старших детей, сделалась в конце концов госпожой Марстон-холла. Как я уже сказал, она была красива, но той красотой, которая действует более на воображение, нежели на чувства; такими женщинами скорее восхищаются, чем любят их. Горделивый изгиб губ, уверенная походка, высокая дуга бровей, величавая осанка – все это свидетельствовало о решительном, чтобы не сказать высокомерном нраве; глаза то загорались гневом, то струили нежность, выдавая чередование сильных и противоположных друг другу страстей. Когда в столовую вошел Эразм, хозяйка встала, бросила на лекаря выразительный взгляд и удалилась, оставив его наедине с пациентом.