Грант Аллен – Тень на занавеске (страница 11)
– Сочувствую! Она, верно, очень хороша собой?
– Да нет, не сказал бы… Не знаю. Для меня она хороша, и я любил ее. Довольно, не будем больше говорить об этом.
Мистер Дансон прекратил расспросы. Тут пахло трагедией – чем-то таким, чего сам он даже близко не пережил и не мог постичь, а потому не имел никакого права любопытничать.
– Дорогой мой Читток, если бы я только мог добыть для тебя Галаадский бальзам! – воскликнул он.
– Если бы мог – добыл бы, не сомневаюсь, – прозвучало в ответ. – Но смертному это не под силу – нет в мире бальзама для меня.
Глава вторая
Несмотря на звучное имя, Блэкстонский замок представлял собой довольно скромное жилище. Давным-давно на этом месте стоял замок-крепость, чему есть живописное подтверждение в виде остатков старых стен и примыкавшей к дому башни. Однако теперешний Блэкстонский замок – обычный, квадратный в плане загородный особняк, достаточно вместительный для семьи с кучей детей или для приема веселых, шумных компаний – когда повзрослевшие дети начнут влюбляться и думать о замужестве или женитьбе.
В пору «телячьей юности» – в золотую, самую чистую и отрадную пору жизни, пору незрелой утренней свежести и смутно-сладостных ожиданий торжествующего полдня, – мистер Дансон получил приглашение «чувствовать себя как дома» в Блэкстонском замке, прибыв туда в год окончания школы вместе со своим однокашником Диармидом Читтоком.
Мистер Дансон навсегда сохранил в памяти ту минуту: старый мистер Читток встречает их у парадного входа, приветствуя сперва товарища своего внука, а затем, чуть ли не со слезами на глазах, и самого внука…
От одной мысли, что учтивый старосветский джентльмен никогда больше не встретит любимого внука, у мистера Дансона, совсем не склонного к сантиментам, на глаза навернулись слезы.
Прекрасный был человек – один из лучших представителей славной породы джентри, таких теперь днем с огнем не сыскать, ибо порода эта перевелась, канула в небытие вместе с невозвратным прошлым. Да, былого не вернешь, но какая потрясающая картина встает перед глазами при воспоминании об ушедшей эпохе – какой богатый колорит, какие нежные полутона, и мрачные тени, и злодеяния – увы! – невообразимые…
Едва вступив под своды просторного холла (свидетеля тех времен, когда в Ирландии всякий аристократ строил дом с размахом), мистер Дансон ощутил себя на редкость удачливым отшельником, внезапно осознав, что вожделенное одиночество не обязательно требует сурового аскетизма. Вот его дворецкий, словно все идет своим чередом и мистер Дансон просто вернулся домой из своего клуба на Пэлл-Мэлл; и лошади его стоят в конюшне, а слуги хлопочут на кухне… Конечно, обстановка не слишком изысканная, с точки зрения современных эстетических предпочтений, но разве эстетические изыски вместе со многими другими вещами не надоели ему до крайности? Он заранее знал, что Блэкстон – не передний край цивилизации, тем и хорош; однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это и не самые ее задворки.
Было начало лета, и пока мистер Дансон наслаждался тишиной, покуривая после ужина сигару и глядя вдаль на бескрайние просторы океана, его охватило блаженное чувство, словно чья-то заботливая рука легла ему на сердце и незаметно забрала часть скопившейся горечи.
Устав с дороги и уверовав, что достиг желанной цели, он уснул под ласковое бормотание Атлантики глубоким, здоровым сном молодости.
На следующий день к нему пожаловал с визитом приходский священник, на другой день – местный священник, на третий – доктор.
Иными словами, его ирландская «пустыня» не была совершенно безлюдной, хотя три посетителя за трое суток не означают бурления светской жизни. К тому же все трое, каждый на свой лад, оказались занятными персонажами, каждый мог рассказать немало интересного, однако умел и слушать.
За неделю, проведенную в Блэкстонском замке, мистер Дансон свыкся с обычаями неторопливой сельской жизни. Он, с трудом выносивший чинные пятичасовые чаепития, летние приемы в саду, катания на лодке и непременные поездки в экипаже, запряженном четверкой лошадей, чтобы посетить те или иные скачки; он, вечно уклонявшийся от участия в закладке очередного первого камня, не любивший речей, избегавший балов и званых обедов; он, с некоторых пор возненавидевший лютой ненавистью лондонские сплетни, а заодно и сам Лондон, – он неожиданно для себя стал живо интересоваться почтой и каждое утро пешком ходил в деревню за свежим номером газеты, церемонно раскланиваясь с проезжавшим мимо почтальоном и в самой дружелюбной манере перебрасываясь словечком с местным лавочником.
Насколько нам известно, ни святые, ни грешники, бежавшие во дни оны от суетного мира в пустыню, не вели себя подобным образом; впрочем, история умалчивает о многих деталях, которые, без сомнения, вызывают у всех большой интерес. Возможно, временна́я дистанция, отделяющая нас от древних схимников, создает вокруг них волшебный ореол. Будь у нас шанс наблюдать их вблизи, возможно, мы обнаружили бы, что они не сильно отличались от своих преемников. В самом деле, нельзя же днем и ночью сорок лет подряд разбирать по косточкам свои несовершенства и размышлять о тайнах жизни и смерти! И как знать, быть может, для самых искренних из отшельников добровольный уход от мира был просто попыткой вернуть себе силу духа, растраченную в результате слишком долгого пребывания «на миру». Не сама ли Природа вразумила мистера Дансона и направила прочь из Лондона, дабы он в тиши открылся ей, мудрой матери всего живого, и с ее помощью обрел здоровый дух в здоровом теле? Ее рецепты элементарны, и мало-помалу он – тот, кто еще недавно путал день с ночью и, не зная ни сна ни отдыха, изнурял себя хуже ломовой лошади, – начал следовать ее прописи.
Итак, одиночество мистера Дансона нельзя считать абсолютным. Но вместе с тем – хотя не в его характере было выслушивать воспоминания главы прихода о давних студенческих деньках, внимать рассказам священника или реминисценциям доктора о фельдшерском пункте в Раджастхане, – облюбованная им «келья отшельника» как нельзя лучше отвечала своему назначению.
Иногда он сам спрашивал себя, чего ради забрался в эдакую глушь – неужто ради удовольствия?
Личико неверной возлюбленной и мысли о лорде-нуворише вскоре потускнели, как старые фотографии. Попадись ему теперь в «Таймс» их имена, он и глазом не моргнул бы. Длинная полоса песчаного пляжа, ширь океана день ото дня доставляли ему все большее наслаждение, и он так полюбил свои моционы вдоль берега, что самому не верилось: совсем недавно он с легкостью променял бы какие угодно сельские радости на возможность постоять «в тенечке на Пэлл-Мэлл».
– Каждое утро, когда я возвращаюсь домой со свежим номером газеты, – сказал как-то раз мистер Дансон констеблю, с которым особенно подружился, – я встречаю девушку. Невысокого роста, не красавица, ничем вроде бы не примечательная, она очень нравится мне своим спокойным и печальным выражением, какого я никогда не видел на женском лице. Не сомневаюсь, что вы знаете, кто она.
– Всегда в черном? И ходит бойко – не угонишься?
– Да, шаг у нее быстрый, легкий.
– Это мисс Уна Ростерн.
– Мисс… как вы сказали? – в изумлении переспросил Сирил Дансон.
– Уна Ростерн, – повторил мистер Мелшем, – дочь моего предшественника, который пропал… Как в воду канул.
– Господи помилуй! Я думал, что бедняжка служит гувернанткой где-нибудь по соседству.
– Так и есть – приходящей, в Форт-Клойне. Три мили пешком туда и три обратно пять дней в неделю – в дождь и вёдро, в зной и стужу. Если бы она согласилась оставить мать, получала бы кучу денег, потому как может обучить всему на свете. Сейчас ей платят пятьдесят фунтов в год, и по здешним понятиям это баснословное богатство.
– А что с ее отцом – никаких следов?
– Никаких.
– Странно!
– Почему странно? Тут кругом такие топи, что в них целая армия может пропасть, не только какой-то инспектор.
– По-вашему, он сбился с пути?
– Ну да, сбился с пути в звездную ночь! Это он-то, который здесь каждый камень знал как свои пять пальцев, – фыркнул мистер Мелшем. – Нет. Кто-то прикончил его и спрятал с глаз долой. Глядишь, лет через двести останки случайно найдут.
– Наверное, все подумали, что он тайно выехал из страны.
– Возможно, по ту сторону пролива все так бы и подумали, но среди наших – никто. Во-первых, Ростерн погряз в долгах, у него отродясь не было ни гроша, а без денег – какая заграница! Во-вторых, он по-своему любил жену и дочь, и, кроме того, здешние кредиторы его не допекали, ведь стоило мисс Уне сказать «да», и Читток до последнего пенса расплатился бы с долгами папаши, это все понимали… Нет, тут скрыта какая-то тайна. Может быть, когда-нибудь – когда тот, кто прикончил его, захочет перед смертью облегчить душу, или тот, кто что-то знает, устанет хранить чужие секреты, – мы услышим, как оно было на самом деле. Но, скорее всего, никто из ныне живущих не узнает, что случилось между семью часами вечера, когда он пешком отправился домой из Леттерпасса, и следующим утром, когда домой он так и не явился. Вечером его видели в двух милях от Леттерпасса – он спускался к берегу, – и больше о нем ничего не известно, хотя мы опросили всех, кого могли. – (Пауза.) – Такая история.