Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 62)

Берту показалось, что пуля пролетела мимо его уха; снежные хлопья и облака осветила молния. Но он даже не повернул головы, чтобы посмотреть, что это такое. Ему хотелось как можно скорее попасть в коридор. Удастся ли ему удержаться за перила лестницы, или рука ослабеет и соскользнет? Град с такой силой хлестнул ему в лицо, что на мгновение у него захватило дыхание, и он почти лишился чувств. «Держись крепче, Берт!» – сказал он себе и с новыми силами уцепился за перила.

Наконец он добрался до прохода. Тут было тепло, он вздохнул с облегчением. Но и коридор не оставался на одном месте, его кидало из стороны в сторону точно игральные кости, как будто и он задался целью вышвырнуть Берта обратно. Однако Берт, судорожно цепляясь, держался, пока коридор не пришел в нормальное положение. Тогда он одним прыжком очутился возле каюты и успел заскочить в нее, прежде чем передний конец коридора снова поднялся.

Слава Богу! Он в каюте!

Он схватился за дверь и в течение нескольких минут был не человеком, а лишь вместилищем горной болезни. Он хотел забраться в такое место, где бы ему не нужно было держаться. Открыв ящик, где лежали разные вещи, Берт залез туда и некоторое время лежал, беспомощно раскинувшись, а голова его колотилась о стенки ящика. Вдруг крышка захлопнулась с треском. Но Берту было уже все равно, что бы ни случилось: ему было все равно, кто кого побьет, какие там пули или взрывы, будет ли он просто убит или разорван на куски! Бессильная, невыразимая словами ярость и отчаяние овладели им, и он мог выговорить только одну фразу:

– Что за сумасшествие!

И это было единственно правильное, все исчерпывающее определение, какое только можно было дать войне и тем авантюрам, в которые он нечаянно впутался.

– Какое сумасшествие! – повторял он, и в этот приговор включал весь порядок вселенной.

Хотелось умереть…

Берт не видел звездного неба, расстилавшегося кругом: «Фазерлэнд» опять поднялся в верхние чистые слои атмосферы. Берт не видел битвы, происходившей между «Фазерлэндом» и двумя аэропланами, обстреливавшими воздушный корабль; не знал, что «Фазерлэнд» отбился от них с помощью разрывных снарядов и бежал; не знал подробностей героической битвы, полной самопожертвования с обеих сторон. «Фазерлэнд» был поврежден и находился на краю гибели, – он быстро падал и увлекал за собой запутавшийся американский аэроплан с разбитым пропеллером, причем американцы с аэроплана старались перескочить на «Фазерлэнд».

Все это промелькнуло мимо Берта, и он ощущал страшное сотрясение и толчки. «Сумасшествие!..» Когда американский аэроплан наконец полетел вниз, а большинство его людей были перебиты или сорвались в бездну, Берт в своем ящике знал только одно: «Фазерлэнд» сделал ужасный прыжок вверх.

Затем наступило облегчение, невероятное и благодатное спокойствие. Толчки, раскачивание, удары мгновенно прекратились. «Фазерлэнд» уже не боролся с ветром. Его испорченные машины не производили больше никакого шума. Корабль был поврежден и, гонимый ветром, двигался теперь спокойно, как воздушный шар, представляя собой огромный обломок после воздушного крушения. Для Берта же это означало лишь конец неприятных ощущений. Его уже не интересовало то, что произошло с воздушным кораблем и чем кончилась битва. Он долго лежал так, ожидая, что снова начнутся толчки и качка и вернутся все его мучения. Но спокойствие не нарушалось, и он, свернувшись в ящике, наконец заснул.

Проснулся Берт спокойный, но весь избитый. Было очень холодно. Берт никак не мог вспомнить, где он. У него болела голова, и было трудно дышать. Он видел во сне Эдну, «дервишей пустыни», опасную поездку на велосипеде среди ракет и бенгальских огней, вызывавших сильнейшее неудовольствие какого-то джентльмена, соединявшего в своем лице принца и Беттериджа. Затем, по неизвестной причине, он и Эдна жалобно звали друг друга. Проснулся Берт с мокрыми от слез глазами. Он никогда больше не увидит Эдну, никогда!

В первый момент ему показалось, что он находится в своей спальне, за велосипедной лавкой в Бен-Хилле, и что вся эта картина разрушения бомбами великолепного, необыкновенно красивого и огромного города – не более как сновидение, необыкновенно яркое и живое.

– Грабб! – крикнул Берт, желая поскорее все рассказать своему товарищу.

Ответом было молчание. Голос Берта глухо прозвучал в ящике, и духота, затруднявшая его дыхание, дала тотчас же другое направление его мыслям. Он поднял руки и ноги и нащупал доски. Значит, он в гробу! Его похоронили заживо!

Ужас и отчаяние охватили его.

– Помогите! – завопил он. – Помогите!..

Он начал стучать ногами и бился руками, крича:

– Выпустите меня! Выпустите меня!..

Несколько минут он барахтался, охваченный безумным страхом; затем одна из стен его воображаемого гроба поддалась. Он выкатился наружу, прямо под ноги Курта, который надавал ему здоровых тумаков.

Берт сел. Повязка свалилась с его головы и закрыла один глаз. Берт совсем сорвал повязку и бросил ее.

Курт сидел немного поодаль, более красный, чем когда-либо, и закутанный в одеяло. На коленях у него был водолазный шлем. Он строго смотрел на Берта и тер свой небритый подбородок. Оба сидели на накренившемся полу, обитом малиновыми матрацами. Над ними виднелось отверстие, похожее на удлиненный вход в погреб, но, присмотревшись, Берт убедился, что это была повернутая боком дверь в каюту. В самом деле, вся каюта лежала на боку!

– Что это вам вздумалось, черт вас побери, выкатываться из этого ящика, Смоллуэйс? – сказал Курт. – Я был уверен, что вы полетели за борт вместе с остальными. Где же вы были?

– Что произошло? – спросил Берт.

– Это наше судно задрало нос кверху.

– Было сражение?

– Да.

– Кто же победил?

– Я еще не читал газет, Смоллуэйс, – сказал Курт. – Мы покинули поле битвы раньше конца сражения. Мы были выведены из строя и повреждены, а наши сослуживцы, – я хочу сказать, сотоварищи, – были слишком заняты сами, чтобы обращать внимание на других. И теперь ветер несет нас – небу известно куда! Он вынес нас из сражения со скоростью сто тридцать километров в час. Ах, что это была за буря, что это было за сражение!.. И вот мы здесь!

– Где?

– В воздухе, Смоллуэйс, в воздухе! Когда мы снова опустимся на землю, то уже не будем знать, что нам делать с нашими ногами.

– А что там, внизу?

– Канада, как мне кажется. Она выглядит очень угрюмой, пустынной и негостеприимной страной.

– Но отчего мы как будто перевернуты?

Курт не ответил.

– Последнее, что я помню, – сказал Берт, – это летающая машина, освещенная молнией. Черт возьми, это было так ужасно! Пушки стреляли, бомбы разрывались… Дождь и град… Качка и удары… Я был отчаянно измучен и вдобавок болен… Вы не знаете, чем кончилось сражение?

– Нет. Я был наверху со своим отрядом. В этом водолазном костюме я был внутри газовой камеры. Я должен был чинить ее, накладывать заплаты. Нам не было видно, что делается снаружи: мы видели лишь молнию. Я не видел ни одного из этих американских аэропланов. Я видел только: пули пронизывали воздушные камеры, и немедленно посылал людей класть заплаты на проделанные пулями дыры в оболочке. В некоторых местах начался пожар, но небольшой, как вы знаете. Сырость была слишком велика – огонь не мог разгореться быстро. Но вот одна из их адских машин обрушилась сверху на нас и точно вцепилась в наш корабль. Вы почувствовали этот удар?

– Я все чувствовал, – сказал Берт, – но особенного удара не заметил.

– Должно быть, туго им пришлось, если прибегли к такому средству. Они налетели на нас и как ножом распороли заднюю газовую камеру, точно брюхо селедки, и все наши машины и команда – вдребезги! Большая часть наших машин выпала из корабля, а то бы всем нам быть внизу!.. Остальное все испорчено. Корабль повернулся носом вверх, и в таком положении мы остаемся. Одиннадцать человек из команды свалилось. Бедный старик Винтерфельд пролетел через двери каюты принца в отделение для карт и сломал себе ногу. Наша электрическая батарея тоже исчезла неизвестно каким образом… Вот каково наше положение, Смоллуэйс! Мы несемся в воздухе, как обыкновенный воздушный шар, в полной зависимости от стихии, и мчимся теперь на север – вероятно, к Северному полюсу. Мы не знаем, какие аэропланы были у американцев, и вообще ничего об этом не знаем. Очень вероятно, что мы с ними покончили. Один из них столкнулся с нами, другой был сражен молнией, а некоторые из наших людей видели третий аэроплан, перевернувшийся. Во всяком случае, они не дешево отделались. Но мы потеряли наших «Летающих драконов». Они исчезли ночью. В них не было устойчивости. Вот и все! Мы не знаем, победили мы или потерпели поражение. Мы не знаем, началась ли у нас война с Британской империей или нет, и поэтому мы не можем опуститься на землю. Мы не знаем, куда мы несемся и что мы должны делать. Один только наш Наполеон остается неизменным, и я полагаю, что он сидит теперь в каюте и переделывает свои планы. Был ли Нью-Йорк для нас Москвой – это покажет будущее. Но мы вернулись к прежним временам и перебили бесконечное множество людей. Война!.. Благородная война! Нет уж, после нынешнего утра – довольно с меня! Я бы хотел сидеть теперь в комнате, как подобает человеку, а не цепляться за скользкие обломки воздушного корабля!.. Я – культурный человек. Я помню и старого Альбрехта, и «Барбароссу». Но я чувствую, что мне необходимо помыться, необходимы спокойные речи, уютный дом… Особенно когда я смотрю на вас, то вижу, до какой степени я нуждаюсь в умывании. Боже мой! – Он отчаянно зевнул. – Если бы вы только знали, какой у вас ужасный вид!