Говард Пайл – Приключения Робина Гуда (страница 9)

Дэвид подошел к паломнику, поклонился и заговорил:

– Утро доброе, отец, не скажешь ли мне: повесят сегодня Уилла Стьютли или нет? Я издалека пришел поглядеть, как этого мошенника вздернут. Не хотелось бы пропустить эту потеху.

– Стыдись, юноша! – ответил ему паломник. – Как можешь ты говорить такие слова, когда достойного человека хотят повесить, а вся вина его в том, что он защищал свою жизнь! – Старик в гневе ударил палкой оземь. – Горе, что суждено такому случиться! Уже сегодня к вечеру, когда солнце будет стоять низко, его повесят – там, где сходятся три дороги, в восьмидесяти родах от больших ворот Ноттингема. Шериф объявил, что смерть его станет предупреждением всем преступникам Ноттингемшира. И снова говорю я: какое горе! Пусть Робин Гуд с товарищами и преступники, но грабят они лишь облеченных властью и богатством негодяев, и нет в окрестностях Шервуда ни одной бедной вдовы и многодетного крестьянина, у кого не было бы благодаря Робину в достатке ячменной муки на год. Сердце мое кровью обливается при мысли, что доблестный Уилл Стьютли погибнет, ибо и сам я, прежде чем стать паломником, был добрым саксонским йоменом и хорошо знаю, что такое сильная рука, мощно бьющая жестокого норманна и аббата с толстой мошной. Если бы Робин Гуд знал о том, какой опасности подвергся добрый Стьютли, возможно, прислал бы на помощь людей, чтобы спасти его от рук врагов.

– Да уж, верно! – воскликнул молодой человек. – Если бы Робин и его друзья были неподалеку, не сомневаюсь, они бы постарались вовсю, чтобы вызволить своего товарища из беды. Доброго тебе пути, старик, и по верь мне, если Стьютли погибнет, месть не заставит себя ждать.

Он повернулся и быстро зашагал прочь, а паломник смотрел ему вслед, бормоча себе под нос: «Этот юнец точно не деревенщина, пришедший поглядеть, как казнят доброго человека. Что ж, может статься, Робин Гуд не так уж и далеко отсюда и сегодня грядут еще большие дела».

Когда Дэвид Донкастерский передал Робину Гуду слова паломника, Робин призвал товарищей и обратился к ним с такой речью:

– Пойдем теперь прямо в Ноттингем и смешаемся с толпой. Но не теряйте друг друга из виду, и, когда пленника выведут на улицу, постарайтесь как можно ближе подобраться к нему и охране. Без нужды никого не бейте, я хочу избежать кровопролития, но уж если придется бить – бейте сильно, так чтобы по второму разу уже не пришлось. Потом держитесь вместе, пока не вернемся в Шервуд, пусть никто не идет в одиночку.

Солнце опустилось низко, и из-за городской стены послышался сигнал трубы. В Ноттингеме началась суета, народ высыпал на улицы – все знали, что знаменитого Уилла Стьютли сегодня повесят. Ворота замка открылись, и оттуда с шумом и лязгом выехал отряд всадников, во главе в сверкающей броне скакал сам шериф. В гуще стражников ехала телега, в ней с петлей на шее сидел Уилл Стьютли. Из-за раны и потерянной крови лицо его было бледнее, чем луна в дневное время, а светлые волосы в запекшейся крови клочьями прилипли ко лбу. Он поглядел по сторонам, но среди полных участия и сострадания лиц, тут и там встретившихся ему в толпе, не увидел ни одного знакомого. Сердце у него упало, но, когда он обратился к шерифу, голос его звучал мужественно и непреклонно:

– Дайте мне в руки меч, господин шериф. Хоть я и ранен, я стану сражаться с вами и вашими воинами до последней капли крови.

– Нет, жалкий негодяй, – ответил шериф, повернувшись к Уиллу Стьютли и глядя на него с неумолимым видом. – Не будет тебе меча, ты умрешь низкой смертью, какая и подобает подлому вору.

– Тогда развяжите мне руки, и я сражусь с вами и вашими воинами без оружия, одними кулаками. Я не прошу оружия, прошу лишь смерти в бою.

Шериф громко рассмеялся:

– Что, свело твой гордый живот? Исповедуйся, жалкий плут: сегодня тебя повесят там, где сходятся три дороги, и пусть всякий увидит, как тебя вешают, пусть воронам да галкам будет что поклевать.

– Подлая ты душа! – воскликнул Уилл Стьютли, скрежеща зубами. – Трусливая собака! Если встретишься моему предводителю – дорого заплатишь за то, что сотворишь сегодня! Он презирает тебя, равно как и все достойные люди. Разве ты не знаешь, что ты и имя твое – главный повод для шуток у всякого храброго йомена? Подлый трус! Такой как ты никогда не одержит верх над отважным Робином Гудом!

– Ха! – в гневе вскричал шериф. – Вот, значит, как? Твой, как ты его называешь, предводитель насмехается надо мной? Что ж, сейчас я пошучу над тобой – и невесело пошучу! Тебя четвертуют, оторвут ноги и руки, одну за другой, сразу после того, как повесят!

Он пришпорил лошадь и больше не сказал Уиллу Стьютли ни слова.

Процессия прибыла к воротам, через которые Стьютли увидел просторы, расстилающиеся за городской стеной, горы и долы, одетые в зелень, а вдали – темную полосу Шервудского леса. Он увидел закатный солнечный свет, падающий на поля, рдеющий на крышах хлевов и фермерских домов. А когда он услышал вечернее пение птиц, блеяние овец на склоне холма, когда увидел ласточек, носящихся в синем небе, сердце его преисполнилось тоски и из глаз заструились горькие слезы, так что он едва мог видеть. Стьютли опустил голову, чтобы народ, увидев его слезы, не решил, будто он малодушен. Так, с опущенной головой, он и ехал, пока процессия не миновала ворота и не оказалась за пределами города. А когда он поднял глаза, сердце чуть не выскочило у него из груди – и потом замерло: он увидел лицо одного из своих товарищей. Поглядев по сторонам, приговоренный повсюду увидел своих друзей, надвигавшихся на охранявших его воинов. Внезапно кровь прилила к его щекам: на мгновение он увидел в толчее Робина Гуда и понял, что весь их отряд здесь. Но между ним и товарищами был строй стражников.

– А ну прочь! – послышался властный крик шерифа, на которого со всех сторон наступала толпа. – Вы что наседаете, негодяи? А ну назад, кому говорю!

Начался шум, и в поднявшейся суматохе кто-то из толпы попытался прорваться сквозь строй всадников к телеге. Стьютли увидел, что это был Малыш Джон.

– Эй, ты, не лезь! – крикнул стражник, которого Малыш толкнул локтем.

– Сам не лезь! – ответил Малыш Джон и тут же огрел стражника по голове, отчего тот свалился, как падает бык от удара мясника. Малыш Джон вскочил в телегу Стьютли.

– Надеюсь, ты попрощаешься перед смертью со своими друзьями, Уилл? – проговорил он. – Или, раз уж тебе непременно нужно умереть, я погибну с тобою вместе, – лучшей компании мне для этого дела не сыскать!

Одним ударом Малыш Джон рассек узы, скреплявшие руки и ноги Уилла, и тот мигом выпрыгнул из телеги.

– Глазам не верю, – вскричал шериф, – этот негодяй – бунтовщик! Взять его, приказываю вам, взять и держать крепко!

С этими словами он пришпорил лошадь и помчался к Малышу Джону. Приподнявшись в стременах, шериф хотел изо всех сил ударить Малыша Джона мечом, но тот увернулся, нырнул под лошадь, и клинок просвистел над его головой, не причинив вреда.

– Дорогой господин шериф, – крикнул он, выскакивая обратно, – пожалуй, я позаимствую у тебя твой превосходный меч!

Ловким движением Малыш Джон выхватил оружие из рук шерифа.

– Эй, Стьютли, гляди: шериф одолжил тебе свой меч! Вставай спиной к спине со мною и защищайся – помощь близко!

– Взять их! – шериф ревел, что есть мочи, точно взбешенный бык. Он снова пришпорил лошадь и подскочил к Стьютли и Джону, что стояли, готовые защищаться, спиной к спине. От гнева и ярости шериф забыл, что в руках у него нет оружия.

– Прочь! – крикнул Малыш Джон.

Тут послышался пронзительный звук горна, и в дюйме от шерифовой головы просвистела стрела. Началось настоящее светопреставление: ругательства, крики, стоны, звон стали, сверкание мечей в лучах закатного солнца, свист множества стрел и отчаянные крики «спасите!», «помогите!».

– Измена! Преступление! – вопил шериф. – Отступаем! Отступаем, не то нас всех убьют! – Он развернул лошадь, и, прокладывая себе путь сквозь толпу, поскакал назад в город.

Робин Гуд и его товарищи легко могли положить половину людей шерифа, если бы только захотели, но они позволили стражникам выбраться из толпы и уйти восвояси, лишь несколько стрел полетели им вдогонку, побудив ускорить и без того резвый бег.

– Эй, погоди! – крикнул Уилл Стьютли вслед шерифу. – Никогда тебе не поймать храброго Робина Гуда, коли не хватает смелости встретиться с ним лицом к лицу!

Но шериф ничего не ответил, лишь пришпорил коня, пониже пригнувшись к его шее.

Уилл Стьютли обернулся к Малышу Джону и глядел на него, пока слезы ручьем не побежали из глаз и он не заплакал в голос. Целуя друга в обе щеки, он повторял:

– Малыш Джон, мой самый верный друг, люблю тебя больше всех на свете! Как мало надеялся я увидеть сегодня твое лицо и встретить тебя на этом свете!

Малыш Джон не смог ничего ответить, потому что тоже плакал.

Потом Робин Гуд построил всех плотным строем, в центре поставил Уилла Стьютли, и отряд медленно двинулся в сторону Шервудского леса, прочь от Ноттингема. Они ушли, как уходит грозовая туча оттуда, где только что бушевала гроза. Десятерых воинов шерифа они оставили на земле ранеными, но никому не было доподлинно известно, чьи руки их сразили.

Итак, трижды пытался шериф ноттингемский схватить Робина Гуда и трижды потерпел поражение. В последний раз он испугался не на шутку, ибо почуял, как близок был к тому, чтобы расстаться с жизнью. Шериф сказал себе: «Эти люди не боятся ни Бога, ни человека, ни короля, ни его слуг. Уж лучше лишиться службы, чем жизни. Отныне я не стану их донимать». Много дней сидел он в своем замке, не осмеливаясь и носа высунуть из дому. Все это время был он мрачен и ни с кем не разговаривал, – шериф ноттингемский стыдился того, что произошло в день несостоявшейся казни Уилла Стьютли.