Говард Лавкрафт – Собрание сочинений. Логово белого червя (страница 37)

Она весьма любезно ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, все еще снедаемая любопытством, и она сказала:

— Я должна рассказать о том, как видела тебя. Ведь очень странно, что и ты и я видели столь яркий сон, в котором я увидела тебя, а ты — меня, причем такими, какие мы сейчас, хотя сами мы в то время были еще детьми Мне было тогда лет шесть. Я проснулась после какого-то тревожного сна и увидела, что нахожусь в комнате, совсем не похожей на мою детскую, — заставленной мебелью из темного дерева, буфетом, кроватями со столбиками, вокруг них стулья и скамьи. Все кровати, кажется, были пусты, и в комнате я оказалась одна. Некоторое время я осматривалась — помню, как меня восхитил железный раздвоенный подсвечник, который я обязательно узнаю, если увижу, — а потом решила проползти под одной из кроватей и подобраться к окну. Но, выбравшись из-под кровати, я услышала чей-то плач. Я все еще стояла на коленях возле кровати, и, подняв взгляд, увидела тебя — несомненно, тебя, и такой, какая ты сейчас, — прелестную девушку с золотыми волосами и огромными голубыми глазами. Твоя красота покорила меня; я вскарабкалась на кровать, обняла тебя, и мы, наверное, вместе заснули. Разбудил меня крик — это кричала ты, сидя на кровати. Я испугалась, соскользнула на пол и, как мне показалось, на миг потеряла сознание. Очнулась же я вновь у себя дома, в детской. С того дня я запомнила твое лицо. И никакое простое сходство не смогло бы меня обмануть. Именно тебя я тогда видела.

Теперь настала моя очередь пересказать свой сон, что я и сделала, чем привела свою новую знакомую в нескрываемое изумление.

— Даже не знаю, кому из нас следовало больше испугаться, — вновь улыбнулась она. — Думаю, не окажись ты такой красивой, я бы тебя наверняка очень испугалась. Но все вышло так, как вышло, и мы с тобой были еще такими малышками. Теперь мне кажется, что мы познакомились уже двенадцать лет назад, и поэтому у меня есть право на твою откровенность и близость; все эти события словно указывают, что судьба с самого раннего детства предназначила нам стать подругами. И теперь я гадаю, испытываешь ли и ты такое же странное притяжение ко мне, какое я испытываю к тебе? У меня никогда не было подруги… так обрету ли я ее сейчас?

Она вздохнула, взволнованно обратив на меня прекрасные темные глаза.

По правде говоря, меня неосознанно влекло к прекрасной незнакомке. Я и в самом деле ощущала, по ее же словам, «притяжение» к ней, но одновременно и отталкивание. Однако в этом двойственном чувстве притяжение неизмеримо преобладало. Она меня интересовала и покорила — ведь она была столь прекрасна, — и столь неописуемо привлекательна.

После нашего разговора я заметила, что ей овладевает усталость, и торопливо пожелала ей спокойной ночи.

— Доктор полагает, — добавила я, — что эту ночь рядом с тобой должна посидеть служанка. Одна из наших служанок уже ждет, и ты сама убедишься, что она девушка очень расторопная и спокойная.

— Ты очень добра, но я не могу спать, когда в моей комнате кто-то есть. Служанка мне не нужна, и… хочу признаться, что меня одолевает страх перед грабителями. Наш дом однажды ограбили и двух слуг убили, поэтому я всегда запираюсь изнутри. Это вошло у меня в привычку… а ты так добра, что наверняка простишь меня за это. Я вижу, в дверном замке есть ключ.

Она обняла меня на мгновение и прошептала на ухо:

— Спокойной ночи, дорогая. Мне очень тяжело с тобой расставаться, но спокойной тебе ночи, а завтра, но не очень рано, мы увидимся снова.

Она откинулась на подушку и вздохнула, ее прекрасные глаза взглянули на меня с нежностью и меланхолией, и она негромко повторила:

— Спокойной ночи, дорогая подруга.

Молодые люди способны на мгновенную симпатию и даже любовь. Мне польстила откровенная, хотя пока незаслуженная нежность, которую она мне продемонстрировала. Мне понравилась уверенность, с какой она сразу приняла меня. Она не сомневалась, что мы станем очень близкими подругами.

На следующий день мы встретились вновь, и она меня восхитила во многих отношениях.

Ее внешность ничего не утратила при свете дня — она воистину оказалась красивейшим созданием из всех, кого мне довелось видеть в жизни, а неприятное воспоминание о ее лице, увиденном в детском сне, сильно ослабело после столь неожиданного узнавания.

Она призналась, что тоже испытала потрясение, когда увидела меня, и точно такую же легкую антипатию ко мне, смешанную с восхищением. И после ее слов мы дружно рассмеялись, вспомнив наши общие страхи.

Глава 4. Ее привычки: прогулка

Я уже говорила, что была очарована большинством черт ее характера.

Но были у нее и такие черты, которые вовсе не доставляли мне удовольствия.

Для женщины она была выше среднего роста. Пожалуй, мне пора ее описать. Она была очень стройной и поразительно грациозной, и в то же время движения ее были весьма вялыми и апатичными, хотя ничто в ее внешности не указывало на какую-либо физическую ущербность. Лицо очень яркое и примечательное, черты лица мелкие и чудесной формы, глаза большие, темные и блестящие, а волосы просто изумительные — я в жизни не видела волос столь густых и величественно длинных, когда она распускала их по плечам. Я часто взвешивала их в руках и смеялась, восхищаясь их весом. Волосы у нее были исключительно тонкие и мягкие, темно-каштановые с золотинкой. Я любила их распускать, когда она сидела в своей комнате, откинув голову на спинку кресла и разговаривая со мной нежным тихим голосом, а потом расчесывать и заплетать, затем снова распускать косы и играть ее волосами. Боже! Если бы я тогда знала все!

Я говорила, что некоторые ее черты мне не нравились. Да, ее уверенность покорила меня при первой же нашей встрече, но я обнаружила, что она умалчивает обо всем, что касается ее самой, ее матери или их истории, — фактически обо всем, хоть как-то связанном с ее жизнью, планами и близкими людьми. Должна признать, что я повела себя неверно, а возможно, даже ошибочно; мне следовало уважить решительный запрет, наложенный на отца знатной дамой в черном бархате. Но любопытство — страсть неутомимая и беспринципная, и никакая девушка не в силах терпеливо смиряться с тем, что от нее что-то утаивают. Ну кому станет хуже, если мне поведают то, что я столь горячо желаю узнать? Неужели она не доверяет моему здравому смыслу или чести? Почему она мне не верит, когда я клятвенно ее заверяю, что ни один смертный не услышит и слова из того, что она мне расскажет?

И еще мне казалось, что она не по годам холодна, когда с меланхоличной улыбкой вновь и вновь отказывается поведать мне хоть что-нибудь о себе.

Не могу сказать, что мы из-за этого ссорились, ибо она не стала бы ссориться из-за чего угодно. А с моей стороны, разумеется, было явно несправедливо и неблагородно давить на нее, но тут я ничего не могла с собой поделать.

То, что она мне все же рассказала, мое подсознание оценило одним Словом — ничто. Все эти сведения сводились к трем фразам:

Первое: ее зовут Кармилла.

Второе: ее семья очень старинная и благородная.

Третье: ее дом где-то на западе.

Она не назвала мне ни своей фамилии, ни как выглядит их герб, ни как называется поместье, ни даже в какой стране они живут.

Однако не думайте, будто я терзала ее расспросами непрерывно. Я выжидала подходящие моменты и скорее сдерживала, чем пришпоривала свое любопытство. Да, раз-другой я атаковала ее более открыто. Но какую бы тактику ни применяла, результатом неизменно оказывалось полное поражение. Ни упреки, ни ласки на нее не действовали. Однако должна добавить, что ее уклончивость сопровождалась столь милой меланхолией и возражениями, столь многочисленными и даже страстными заявлениями о симпатии ко мне и вере в мою честность, столь множественными обещаниями того, что я со временем узнаю все, что в душе я не могла долго на нее обижаться.

Она нередко обвивала мне шею своими прелестными руками, прижимала к себе и, касаясь щекой моей щеки, шептала на ухо:

— Дорогая моя, твое сердечко ранено, но не считай меня жестокой, потому что я подчиняюсь непреодолимому закону моей силы и слабости; и если твое сердечко ранено, то и мое истекает кровью вместе с ним. Охваченная экстазом своего огромного унижения, я вошла в твою теплую жизнь, и ты умрешь — нежной смертью — в моей жизни. Тут я не в силах что-либо изменить; как меня тянет к тебе, так и ты, в свою очередь, станешь притягивать других и познаешь восторг этой жестокости, которая одновременно есть любовь. Поэтому потерпи и не стремись узнать больше обо мне и про меня, а доверься мне всей своей любящей душой.

И, произнося подобную рапсодию, она еще теснее прижимала меня к своему трепещущему телу, а ее горячие губы касались моей щеки нежными поцелуями. Тогда ее возбуждение и слова были для меня непонятны.

Обычно я стремилась избежать этих глупых объятий — должна признать, не очень частых, — но я словно лишалась жизненной энергии. Ее шепот как будто убаюкивал меня, и мое сопротивление сменялось трансом, из которого я выходила, лишь когда она разжимала объятия.

Впав в это загадочное состояние, я переставала ее любить. Я ощущала странное и неизменно приятное возбуждение, смешанное с легким страхом и отвращением. Пока такие сцены длились, мои мысли о ней утрачивали четкость, но я сознавала, как любовь переходит в обожание и одновременно в ненависть. Да, я понимаю, что это парадокс, но не в моих силах объяснить это чувство иначе.