Говард Лавкрафт – Собрание сочинений. Американские рассказы и повести в жанре "ужаса" 20-50 годов (страница 46)

Так жалкие беглецы обрели целую империю и тысячи покорных рабов среди безжизненных пустынных земель, куда изгнали их жители Тинараса в надежде погубить некромантов. Получив с помощью своей мерзостной магии власть над мертвым народом Синкора, стали они жестокими деспотами. Лишенные плоти слуги приносили им подать из отдаленных краев; изъеденные моровой язвой трупы и высокие, умащенные погребальными бальзамами мумии исполняли их волю в Йетлуриоме, либо складывали пред алчным взором магов все новые горы потускневшего от паутины золота и покрытых вековой пылью каменьев, добытых в неисчерпаемых хранилищах под землей.

Взращенные руками мертвых умельцев, в дворцовых садах вновь распустились цветы, что росли здесь в незапамятные времена; ожившие трупы и скелеты без устали трудились в каменоломнях, воздвигали грандиозные башни, что тянулись к угасающему солнцу. Вельможи и принцы древнего царства наливали им вино, а императрицы, чьи пышные волосы, несмотря на вековую тьму гробницы, по-прежнему отливали золотом, услаждали их слух, перебирая струны арфы нежными пальцами. Самые прекрасные их тех, кого пощадила моровая язва и не тронул могильный червь, стали наложницами и служили для удовлетворения извращенной страсти хозяев.

2.

Все, что ни делали жители Синкора в своей новой выморочной жизни, происходило по воле Мматмура и Содозмы. Словно обычные люди, они пили и ели, ходили и разговаривали, и были наделены подобием зрения, слуха и чувств, которыми обладали до смерти; но разум их дурманили ужасные чары некромантов. Воспоминания о былом окутал туман забытья; существование, к которому их принудили, оставалось призрачным, пустым и тревожным. В их жилах вяло струилась холодная кровь, смешанная с влагой из Леты; испарения этой дарующей забвение реки застилали взор.

Они тупо, не протестуя и не противясь, исполняли приказы своих повелителей-тиранов, но их ни на миг не покидала смутная, неутихающая усталость, знакомая лишь мертвецам, испившим зелье вечного покоя, которых вновь заставили испытать горечь жизни. Они не знали ни страсти, ни вожделения либо удовольствия, только черную тоску пробуждения и неотвязное как боль желание вновь погрузиться в сон, который так грубо прервали.

Самый юный из императоров Нимбоса, Иллейро, погибший в первый месяц нашествия неведомой болезни, покоился в высоком мавзолее две сотни лет, пока не пробудили его некроманты.

Восстав из мертвых вместе со всеми жителями Синкора и отцами его отцов, чтобы прислуживать тиранам, Иллейро без изумления или гнева продолжил бесцельное существование. Он так же безропотно принял новую жизнь и воскрешение собственных предков, как мы смиряемся со злоключениями и чудесами, происходящими во сне. Юноша знал лишь, что вернулся из небытия в пустой и призрачный мир тускнеющего солнца, где он, согласно царящим здесь порядкам, должен стать одной из послушных теней. Но в начале, как и всех остальных, его терзала лишь тупая усталость и смутная тоска по утерянному покою.

Понуждаемый чарами всесильных узурпаторов, ослабевший после векового смертного сна, он с безразличием сомнамбулы наблюдал за унижением своих близких. Однако по прошествии многих дней, в сумрачной пустоте его разума каким-то непостижимым образом зажглась слабая искра.

Как нечто утраченное, ушедшее навсегда, отделенное необъятной пропастью от угрюмого настоящего, в памяти Иллейро воскресли картины его правления в Йетлуриоме во всем их великолепии, златая гордость и ликование, что переполняли его в юные годы. Вслед за этим пришло смутное чувство протеста и ненависть к магам, поднявшим его из могилы, чтобы влачил он жалкое существование, злую насмешку над подлинной жизнью. И начал он втайне горевать о своем павшем царстве и страшной участи, постигшей его предков и весь народ Нимбоса.

День за днем, служа виночерпием в покоях, где некогда почитал себя полновластным хозяином, Иллейро наблюдал за тем, что творили Мматмур и Содозма. Он был свидетелем их жестоких и сладострастных забав, видел, как росла в них жадность и тяга к вину. Купаясь в роскоши, стали они беспечными в своей лености и потворствововали собственным капризам. Они пренебрегали изучением искусства некромантии, забыли множество важных заклинаний. Однако, грозные как прежде, продолжали править покоренным царством; и развалясь на роскошных пурпурных и розовых ложах, уже не раз говорили меж собой о том, как поведут они армию мертвецов на Тинарас.

Мечтая о завоеваниях и тысячах новых неживых рабов, сделались они жирными и неповоротливыми, как могильные черви, поселившиеся в богатом на поживу склепе. И чем больше росла их заносчивая беспечность и жестокость, тем сильнее разгоралось пламя возмущения в преисполненном боли сердце Иллейро, словно огонь, что рассеивает туман забытья. А по мере того, как крепла его ярость, возвращалось к нему подобие той силы и стойкости, которыми юный император обладал при жизни. Он видел низость угнетателей, зло, которое причинили они беззащитным мертвецам, и в голове его звучали тысячи голосов, неотвязно требовавших отмщения.

Вместе со своими отцами и предками, Иллейро безмолвно шагал по дворцовым залам, повинуясь приказу, или стоял, ожидая, когда его призовут. Он наливал в чаши из оникса янтарно-желтые вина, добытые волшебством на холмах, еще осененных ярким светом молодого солнца, покорно сносил оскорбления и насмешки. Ночь за ночью смотрел он как некроманты, опьянев, все ниже склоняют разбухшие, побагровевшие лица, и наконец, забываются сладким сном, лежа среди награбленного великолепия.

Ожившие мертвецы не вели меж собой разговоров: сыновья и отцы, матери и дочери, бывшие влюбленные, встречаясь, проходили мимо словно чужие, и не жаловались близким на постигшую их злую долю. Но однажды в полночь, когда тиранов сморил сон и пламя в колдовских лампах начало колебаться, Иллейро смог наконец испросить совета у Гистайона, своего древнейшего предка, прославленного в легендах, где он именовался великим магом, которому ведомы тайные знания глубочайшей древности.

Старец стоял отдельно от остальных, укрывшись в углу темных покоев. Облаченный в полусгнившее одеяние мумии, он стал коричнево-серым и весь иссох за время своего тысячелетнего сна; глядя в его потухшие прозрачно-обсидиановые глаза, казалось, что он до сих пор не пробудился от могильного забытья. Он словно не слышал вопросов Иллейро; но через некоторое время юный император уловил сухой, словно шелест, шепот:

«Беспросветная ночь усыпальницы длилась долго, я стар и многое успел позабыть. И все же, если мой разум, минуя смертную пустоту, найдет дорогу в прошлое, я возможно отыщу там потерянные знания; и тогда мы вместе решим, как достичь избавления». И Гистайон стал мысленно перебирать обрывки воспоминаний, словно искал на полках заброшенного хранилища, где успел поработать червь, а древние хроники уже повредило время, пока наконец не обнаружил нечто важное. И молвил он:

«Теперь я знаю, что был некогда могучим магом, кроме прочих искусств, владел заклинаниями некромантии, но ни разу не применил их, ибо считал для себя запретным тревожить покой усопших. Я обладал и другими познаниями; и среди этого наследия древности есть одно предание, которое может направить нас на верный путь. Ибо из тьмы веков дошло до нас неясное и темное пророчество, сделанное еще в изначальные времена при основании Йетлуриома и всей империи. В нем говорилось, что в далеком будущем зло худшее, чем сама смерть, настигнет императоров и народ Синкора; и тогда первый и последний из рода повелителей Нимбоса вместе сумеют одолеть и лишить властной силы проклятие. Природа его не раскрывалась; но согласно преданию, два императора узнают, как избавиться от напасти, если разобьют они древнее глиняное изваяние, что охраняет глубочайший склеп под дворцом в Йетлуриоме».

Услышав эту легенду из высохших уст своего прародителя, Иллейро задумался, и наконец сказал:

«Помню, однажды в детстве я, забавы ради, гулял по пустеющим подземельям, пока не добрался до последнего из них. Там увидел я покрытого пылью, грубо вылепленного идола, чей облик и назначение были мне непонятны. И я, не зная ничего о древнем пророчестве, разочарованно отвернулся и пустился бежать в поисках новых развлечений, желая вновь увидеть свет солнца».

Захватив с собой изукрашенные каменьями лампы, Гистайон и Иллейро, втайне от безразлично стоящих родичей, спустились в подземелья дворца и, словно неотвязные тени, пробравшись сквозь лабиринт объятых ночью проходов, достигли самого нижнего уровня.

Здесь, среди спутанной паутины и черной пыли, скопившейся за множество столетий, нашли они, как и было предсказано, изваяние из глины, изображавшее давно забытого бога земли. И Иллейро разбил его камнем, а затем они с Гистайоном взяли то, что хранилось в полом центре идола — могучий меч из вечно сверкающей стали, тяжелый ключ из нетускнеющей бронзы и блестящие металлические таблицы, содержавшие запись о том, как надлежит поступить, чтобы помочь Синкору избавиться от ига некромантов, а народу Нимбоса вновь обрести благословенный вечный покой.

Как указывали древние письмена, Иллейро открыл ключом из нетускнеющей бронзы низкую и узкую дверь в конце последнего склепа позади изваяния, а за ней императоры увидели вырубленные в темном камне ступени, уходящие спиралью вниз, к неведомой бездне, где пылал негасимый подземный огонь. И оставив Иллейро охранять открытую дверь, Гистайон, сжимая в иссохшей руке меч из вечно сверкающей стали, вернулся в покои, где на роскошных пурпурно-розовых ложах распростерлись спящие некроманты, а вокруг терпеливо дожидались приказа ряды живых мертвецов с изможденными бледными лицами.