Говард Лавкрафт – Собрание сочинений. Американские рассказы и повести в жанре "ужаса" 20-50 годов (страница 43)

Проходили месяцы и годы. Волны бились о темные скалы, отмеряя время, а ветры шумели вокруг белых башен. И мы по прежнему искали ключ к разгадке неведомых письмен, творя заклинание за заклинанием; все дальше проникали мы в темное царство неизведанного, надеясь приоткрыть врата бесконечности. Время от времени Авикт избирал новый путь, не уставая расспрашивать наших гостей о толковании надписи на пластине.

Наконец, случайно вспомнив во время одной из неудачных попыток некую формулу, он вызвал бледный иссохший призрак колдуна доисторических времен; и тот на диком полузабытом наречии еле слышно прошептал, что надпись сделана на языке Змеиного племени, чьи древние земли погрузились в пучину моря за много тысячелетий до того, как поднялась из жидкого ила Гиперборея. Но колдун ничего не ведал о значении этих знаков, ибо даже в те времена Змеиный народ стал смутной легендой, а его предания, магия и образ мышления, глубоко чуждые роду человеческому, были уже недоступны людям.

И во всех книгах заклинаний, которыми владел Авикт, не нашел он ни одного, способного вызвать из легендарного прошлого существо, принадлежащее к Змеиному племени. Однако существовала древняя формула лемуров, неясная и неопределенная, посредством которой тень умершего отсылали в прошлое, и через некоторое время тот, кто произнес заклинание, вновь призывал ее. Тени, не обладающей субстанцией, такие перемещения не причиняли никакого вреда, она помнила то, что узнала во время своего странствия и могла поведать обо всем магу.

Итак, Авикт вновь вызвал призрак древнего колдуна, носившего имя Бит, и с помощью кусков окаменелого дерева и застывшей смолы, что лежит на побережье с незапамятных времен, совершил некий известный лишь ему одному ритуал. Потом мы оба произнесли формулу, отсылая полуистаявший дух в отдаленную от нас тысячелетиями эпоху Змеиного племени.

Некоторое время спустя мы совершили иной обряд и применили заклинания, дабы вернуть его в наше время, и предстал перед нами призрак, подобный рассеянному облаку пара. И видение чуть слышно, словно замирающее эхо уходящих воспоминаний, открыло нам ключ к разгадке пластины, о котором узнало в далеком прошлом, когда на Земле еще не было человека. После этого мы уже ни о чем не спрашивали Бита и позволили ему вернуться в царство вечного сна и покоя.

И мы прочли надпись на пластине, и записали буквами нашего алфавита, встретив немало трудностей, ибо даже звуки языка Змеиного племени, не говоря о понятиях и символах, что их выражают, глубоко чужды человеку. Расшифровав же надпись, мы поняли, что в ней содержится формула некого заклинания, применявшегося магами исчезнувшего народа. Но мы не знали для какой цели оно предназначено, и кто должен явиться, откликнувшись на наш зов. Не оказалось там и экзорцизмов либо иного средства отослать обратно создание, которое могло явиться из неведомой бездны в ответ на исполненные обряды.

Велико было ликование Авикта, когда он понял, что узнал нечто, прежде неведомое людям. И несмотря на все уговоры, решил он испытать заклинание, не уставая убеждать меня, что наше открытие не случайно — оно предопределено самой судьбой. Казалось, учитель презрел опасности, которым мы подвергнем себя, если встретим существо, происхождение и свойства которого нам незнакомы. «Ибо, — твердил он, — за долгие годы, что посвятил я магии и волшебству, из всех вызванных мной богов, дьяволов, демонов, усопших либо духов не нашлось ни одного, кого не смог я покорить своей воле и отослать обратно, когда пожелал. И мне ненавистна сама мысль о том, что маги Змеиного племени, как бы ни были они искусны в некромантии и демонизме, умели призывать духа или силу, пред которой оказались бесполезны мои заклинания».

Итак, видя, что Авикт упорствует в своем намерении и признавая власть учителя, я не без страха согласился помочь в его опыте. И тогда в назначенный час и при определенном расположении звезд собрали мы в покоях, где совершали подобные ритуалы, все редчайшие предметы и вещества, необходимые для успеха.

Умолчу о том, что за действия мы совершили и какие ингредиенты пришлось использовать, не стану описывать резкие свистящие звуки заклинаний, предназначенных для уст тех, кто рожден Змеиным племенем; все это составляло основную часть церемонии. В конце ее мы начертили свежей голубиной кровью на мраморном полу треугольник. И Авикт стал в одном углу, я в другом, а в третий поместили мы иссохшую темно-коричневую мумию воина-атланта, носившего некогда имя Ойгос. Находясь там, мы с учителем держали, словно в подсвечниках, между пальцами обеих рук медленно тлеющие тонкие сальные свечи, вытопленные из жира мертвецов, пока они не догорели до конца. А в вытянутых ладонях мумии Ойгоса, как в неглубоких кадилах, горели тальк и асбест, разожженные известным лишь нам способом. Сбоку мы обозначили на полу неразрывный эллипс, составленный из бесконечно повторяющихся, сплетенных друг с другом двенадцати тайных знаков Оумора, в надежде найти в нем убежище, если явившийся гость проявит враждебность или откажется повиноваться. Как предписано ритуалами, мы ожидали, пока на небе не показались северные созвездия. И когда зловонные свечи догорели меж наших обожженных пальцев, а тальк и асбест на изъеденных ладонях мумии превратились в золу, Авикт произнес Слово, смысл которого оставался неясным; и Ойгос, оживленный нашей магией и подвластный нашей воле, выждав, как предписывал ритуал, повторил Его глухим, точно рожденное молнией эхо, голосом. Потом и я в свой черед возгласил это Слово.

Готовясь к церемонии, мы подняли раму небольшого окна, что выходило на море, и распахнули высокую дверь, ведущую в открытый портик, дабы тот, кто должен явиться, имел к нам свободный доступ. Как только зажглись свечи и зазвучали заклинания, море стихло, ветер упал и казалось все вокруг замерло в ожидании неведомого гостя. Мы выполнили предписанные ритуалы, трижды повторили Слово, а потом долго стояли неподвижно, напрасно дожидаясь какого-либо видимого знака. Ровно горели светильники; мы не увидели никакой новой тени, лишь те, что отбрасывали мы с учителем, Ойгос и мраморные изваяния женщин у стен зала. И в магических зеркалах, искусно расставленных так, чтобы они показали недоступное взору человека, не заметили мы и следа отражения.

Утомленный долгим ожиданием, Авикт был раздражен и разочарован. И решил он, что заклинания не достигли цели. Я, подумав о том же, вздохнул про себя с облегчением. Мы стали расспрашивать мумию Ойгоса, чтобы узнать, не ощутил ли он присутствие чужака, ибо мертвые обретают некие чувства, недоступные живым. И мумия, получившая способность говорить благодаря искусству некромантии, ответила отрицательно.

— Поистине, — промолвил тогда Авикт, — дольше гадать бесполезно. Без сомнения, мы неверно истолковали надпись, не сумели правильно подобрать ингредиенты, необходимые для успеха, либо произнесли слова не так, как подобает. Могло случиться и так, что по прошествии столь долгого времени существо, которое некогда являлось в ответ на заклинание, перестало существовать или свойства его настолько изменились, что все ритуалы сейчас бесполезны.

Я с готовностью согласился с его словами, надеясь, что этим все кончится. После неудачной попытки мы продолжали наши обычные занятия, но в разговорах избегали даже упоминать о странной пластине и бессмысленной формуле.

Дни наши текли как прежде; море, наступая в часы прилива, насылало на берег яростные белопенные волны, что с ревом бились о крутые скалы; ветры, пролетая мимо, завывали в своем неутихающем гневе, и темные кедры гнулись под их порывами, как ведьмы склоняются под дыханием Таарана, повелителя Зла. Занятый новыми опытами и магическими ритуалами, я почти позабыл о нашей неудачной попытке и Авикт тоже не вспоминал о ней.

Казалось, все было по-прежнему: ничто не тревожило нас, никто не посягал на наш покой, не пытался оспорить власть, дарованную мудростью, и мы чувствовали себя в большей безопасности, чем самые могучие цари. Составляя гороскопы, не находили мы ничего неблагоприятного; геомантия и другие способы гадания не предвещали и тени беды. И подвластные нам духи, какими бы ужасными ни казались они взору смертных, выказывали полное повиновение своим повелителям.

Однажды ясным летним днем мы как обычно прохаживались по мраморной террасе за домом. Облаченные в одеяния цвета штормового моря, мы гуляли среди кедров, чьи колышущиеся ветви отбрасывали причудливые тени. За нами по мраморному полу послушно следовали две голубые тени, а меж ними я увидел темное пятно, которое не могли породить деревья. Я очень удивился и испугался, но ничего не сказал Авикту, продолжив внимательно наблюдать за неведомым пятном.

Оно упорно преследовало тень моего учителя, постоянно находясь на одинаковом расстоянии от нее. Не дрожало под порывами ветра, двигалось медленно, словно текло густым тяжким гноем, и было оно не синим, пурпурным, черным, или какого-либо иного привычного человеческому глазу оттенка, а цвета разложившегося трупа, темнее, чем сама смерть; и форма его казалась чудовищной, словно тень отбрасывает нечто, передвигающееся прямо, как человек, но имеющее плоскую квадратную голову и длинное извилистое туловище существа, привыкшего не ходить, но ползать.