Горман Тензор – Эпоха Заслона: Трилогия (страница 2)

Не обратив ни малейшего внимания на суровые лица Глеба и куратора, он словно примагнитился взглядом к исполинской титановой туше экраноплана.

Макар подошёл вплотную к массивному носовому обтекателю. Стянул с руки толстую перчатку, сунул её под мышку и голой, тёплой ладонью коснулся ледяного, матового металла. Закрыл глаза. В этот момент он перестал быть просто наглым парнем – он превратился в продолжение машины. Его пальцы считывали микровибрации корпуса, ловили глубокий, спящий пульс исполина, чувствуя, как по шпангоутам бежит дрожь скрытой мощи.

– Вот она, красавица, – произнёс Рауш хрипловатым баритоном, поглаживая алюминий так, словно успокаивал строптивую скаковую лошадь. Он говорил так, будто зачитывал по пунктам инструкцию к локальному апокалипсису. – Большая, гремучая, с амбициями по росту валовой продукции. Вы её уговаривали. Гладили по шёрстке своими логарифмическими линейками, пичкали формулами и ГОСТами. А она вас не слушает. Потому что мёртвая математика не умеет летать.

Он повернулся к Глебу. В карих глазах пилота плясали весёлые искры хищника, почуявшего добычу.

– А я? Я слушаю её. Техника, гении мои, это живая материя с очень скверным характером. Если она шепчет – нужно слушать. Если орёт – держать штурвал крепче. Так что пока вы тут спорите о коэффициентах обтекаемости и бюджетах, я поставлю её в лад. Мы с ней договоримся.

Глеб нахмурился, скрестив руки на груди. Инженерная педантичность столкнулась с чистым, диким инстинктом.

– Уверен в себе, Рауш? Эта машина на тестах ведёт себя непредсказуемо. Она может стать братской могилой.

Макар хмыкнул, перекинул жвачку за другую щёку и подмигнул – легко, словно они обсуждали поход в бар, а не полёт на экспериментальной пороховой бочке с крыльями.

– Я не герой, командир, – философски протянул он, натягивая перчатку обратно на руку. В его тоне зазвучала та самая мудрость висельника, который слишком любит жизнь. – Я просто слишком любопытный, чтобы умирать, не узнав, чем всё это кончится. Запускайте предполётную. Пора разбудить эту девочку.

Андрей Сергеевич даже не удостоил пилота взглядом.

– Макар, вам выписан специальный допуск и солидная надбавка за риск.

– Надбавку? – Рауш криво усмехнулся, потирая небритый подбородок. – За такие виражи мне бы ещё парочку запасных жизней на склад завезли. Желательно с пожизненной гарантией.

Таль шагнул навстречу чиновнику. В висках тяжело пульсировала кровь, в груди сворачивался тугой, раскалённый ком.

– Вы бесцеремонно лезете в аэродинамику, совершенно не понимая специфики полёта над водой. Центр давления неминуемо сместится. При первом же сильном порыве ветра нас просто размажет по волнам.

– Я консультировался с профильными специалистами, – голос Андрея Сергеевича стал на градус холоднее. – У нас утверждена новая концепция управления.

– У вас появилась новая смертельная игрушка, – отрезал инженер. – И она абсолютно не просчитана.

Пауза натянулась до звенящей боли, словно перегруженный якорный трос.

В этот же день, чуть позже, Софья Векслер, главный инженер по тектонической безопасности, вошла в кабинет главного конструктора без стука. Она бросила стопку свежих распечаток, и листы веером разлетелись прямо поверх развёрнутых чертежей.

У Софьи была одна крошечная, выдающая её волнение слабость: перед тем как озвучить фатальный расчёт, она машинально теребила в тонких пальцах край старой кожаной закладки. Этот маленький ритуал словно помогал ей «включить» беспощадную рациональность. В её движениях не было ни капли суеты – она двигалась экономно, точно, но во взгляде её серых глаз всегда крылся мягкий, почти материнский контроль над каждой деталью этого безумного проекта. От неё пахло бумажной пылью и едва уловимым ароматом монарды. На её губах смешался привкус остывшего кофе и неизбежной алюминиевой крошки из аэродинамической трубы.

– Ты абсолютно прав насчёт новой компоновки, – тихо произнесла она, опираясь руками о край столешницы. – Но ты упускаешь главное. Если мы послушно оставим всё в текущем виде, машина выйдет стабильной. И предсказуемой. Но безнадёжно медленной. А если рискнём и изменим угол атаки – получим невероятный скачок эффективности.

Глеб долго молчал, вглядываясь в столбцы значений.

– Ты предлагаешь сыграть в русскую рулетку с прототипом?

– Я предлагаю перестать бояться собственной тени.

Воздух между ними искрил от взаимного уважения и скрытого вызова.

А вечером, в тесной квартире, пропахшей старыми книгами и нагретым текстолитом, Глеб столкнулся с другой философией. Стефания сидела перед экраном ноутбука. Холодное голубоватое свечение резко очерчивало её профиль.

– Снова мучаешь свои алгоритмы? – спросил он, ослабляя узел галстука.

– Это самообучаемая модель, пап, – ответила дочь, не отрывая взгляда от бегущих строк. – Я гоняю тесты адаптивного управления.

Она плавно развернула экран. На нём пульсировала сложная схема контура стабилизации. Пугающе похожая на скрытую архитектуру их экраноплана.

– Это не виртуальная забава, – глухо произнёс Глеб. – Там огромная инерция, непредсказуемый ветер, плотная вода.

– А человеческий мозг не способен синхронно реагировать на тысячи переменных, – совершенно спокойно парировала Стефания. – Зато нейросеть – может.

Это был глухой спор двух разных систем мышления. И Глеб ещё не знал, насколько скоро эта разница определит границу между жизнью и смертью.

Глава 2. Идеальная асимметрия

Рёв пульсирующего детонационного двигателя не имел ничего общего с привычным воем турбин. Это была непрерывная, вколачивающаяся прямо в позвоночник серия микровзрывов. Свирепый бас сотрясал палубу, заставляя коренные зубы неприятно ныть, а желудок – сжиматься в тугой комок. Экспериментальный гиперзвуковой борт рвал свинцово-лиловые тучи над Баренцевым морем на скорости три с половиной маха.

Глеб Таль неотрывно смотрел на дисплей портативного анализатора. Ядовито-жёлтая синусоида вибрации неумолимо ползла вверх, агрессивно разрезая тёмный фон экрана.

– Амплитуда лезет в красную зону, – процедила Софья Векслер, резким движением смахивая капли липкого пота со лба. Её пальцы в обрезанных перчатках безостановочно скользили по сенсорной панели, на лету подправляя голографическую модель обтекания. – Ещё пара герц, Глеб, и мы словим собственный резонанс планера. Обшивку начнёт срезать с лонжеронов, как ножом по мягкому маслу. Счёт на секунды.

В тесной кабине густо пахло едкой графитовой смазкой, нагретой медью и застоявшимся, кислым адреналином. Тяжёлый, спёртый воздух неприятно холодил влажную кожу, оседая на губах привкусом статического электричества.

Пилот Макар Рауш с силой дёрнул штурвал на себя, пытаясь выровнять дёргающуюся в агонии машину. Гидравлика сопротивлялась, словно живая тварь, не желающая подчиняться. Костяшки пальцев пилота побелели от колоссального физического напряжения.

– Великолепный план, господа учёные! – прохрипел Макар, не скрывая мрачного, почти маниакального восторга висельника. – Взять экспериментальный гроб, запихать в него стотонный кусок хрусталя и искренне надеяться, что аэродинамика не помашет нам ручкой! У меня элероны каменеют! Автопилот просто захлёбывается вашими умными расчётами. Мы либо тормозим и красиво падаем рыбкам на корм, либо разлетаемся на конфетти прямо здесь!

Глеб проигнорировал сарказм. Никакой паники, только сухая, безжалостная логика цифр. Он машинально нащупал в нагрудном кармане ребристую алюминиевую рукоять прецизионной отвёртки. Старая привычка. Когда сложный механизм сходил с ума, ему физически требовалось ощутить под пальцами холодный, твёрдый металл.

Там, за бронированной гермодверью грузового отсека, томилось «Сердце» – чудовищно тяжёлый кристаллический демпфер для мантийного бура, спроектированный Агнией Стерн. Именно его колоссальная масса сейчас выкручивала наизнанку геометрию полёта, угрожая разорвать фюзеляж по швам.

Таль рывком выдернул толстый кабель из диагностического пульта и вбил коннектор напрямую в порт шины управления впрыском. Громоздкий трёхмерный интерфейс исчез, сменившись спартанским чёрным окном консоли. Пальцы инженера, несущие на себе несмываемые следы въевшегося моторного масла, быстро застучали по клавишам, сплетая жёсткий низкоуровневый код.

– Ты что творишь? – Софья резко обернулась. Амортизационное кресло под ней жалобно скрипнуло.

– Ломаю симметрию, – ровно ответил Таль. Взгляд его серых глаз не отрывался от бегущих по экрану строк. – Слишком идеальный ритм. Компьютер льёт топливо синхронно в обе камеры. Ударная волна бьёт по фюзеляжу в одной фазе. Мы сами себя раскачиваем, как гигантский маятник.

– И ты решил нас добить? – Рауш нервно хохотнул, не отрывая взгляда от горизонта. – Обожаю твой подход, технарь. Когда всё летит в пропасть, надо просто нажать на газ!

– Я вношу хаос. Создаю искусственный сбой, – Глеб продолжал методично бить по клавиатуре. – Смещаю момент детонации на левом борту на три миллисекунды. Взрывы пойдут вразнобой.

– Это сожрёт КПД двигателя! – выкрикнула Векслер сквозь нарастающий, леденящий душу гул обшивки. – Нас начнёт закручивать!

– Зато убьёт резонанс корпуса. Волны погасят друг друга, – Таль с силой ударил по клавише ввода. – Держи рогатку, Рауш. Сейчас тряхнёт.