Гордон Диксон – Дикий волк (страница 82)
Действительно, слишком велико для кабинета. Как ему хочется видеть и иметь кабинет с настоящим видом!
Джордж Орр ушел с работы в три тридцать и направился к подземке. У него не было машины. Начав экономить, он смог бы купить машину и разрешение на индивидуальное пользование ею, но к чему? Нижний город закрыт для автомобилей, а он живет в нижнем городе. Он научился водить машину в восьмидесятые, но собственного автомобиля у него никогда не было. По Ванкуверской подземке он добрался до Портленда. Поезда, как всегда, были переполнены. Он не мог дотянуться до поручня или петли и стоял, поддерживаемый равномерным напором тел со всех сторон. Сосед держал газету и не мог опустить руки. Он так и стоял, задрав голову и разглядывая спортивные новости.
Внимание Орра привлек заголовок: «Атомный удар вблизи афганских границ» и ниже: «Угроза интервенции в Афганистане». Владелец газеты протиснулся к выходу, и газету сменила зеленая пластиковая тарелка с несколькими помидорами, а под тарелкой — старая леди в зеленом пластиковом плаще, которая три остановки простояла на левой ноге Орра.
Он вышел на станции Восточный Бродвей и прошел четыре квартала, протискиваясь сквозь вечернюю толпу к зданию Восточной Башни Вильяметты — огромному столбу из стекла и бетона с растительным упрямством сражавшемуся за свет и воздух со множеством таких же окружающих башен.
Очень мало света и воздуха доходило до уровня улицы.
Внизу было душно и мокро от дождя.
Дождь — старая портлендская традиция, но тепло, семьдесят градусов по Фаренгейту второго марта — вполне современно — результат загрязнения воздуха. Городские и индустриальные испарения не контролировались достаточно надежно в середине двадцатого века, так что кумулятивный эффект оказался неизбежным. Потребуется несколько столетий, чтобы в воздухе уменьшилось содержание углекислого газа, если вообще это произойдет. Нью-Йорк, по-видимому, будет величайшей жертвой реального парникового эффекта: полярная шапка продолжает таять и уровень моря поднимается, в сущности — весь Босфор в опасности.
Есть и кое-какая компенсация. Дно залива Сан-Франциско поднимается, и вскоре обнажатся сотни квадратных миль со всем, что утонуло с 1848 года. Что касается Портленда, то он в восьмидесяти милях от моря и отделен от него хребтом. Ему угрожает не поднимающаяся, а падающая с неба вода.
Западный Орегон всегда был дождливым местом, но сейчас дожди шли непрерывно, безостановочно, тепловатые дожди. Все равно, что вечно живешь в чуть теплой бане.
Новые города — Уматилла, Джон Дэй, Френч Глен — расположены к востоку от Каскадов.
Тридцать лет назад на их месте была пустыня.
Сейчас там летом страшно жарко, но осадки составляют только сорок пять дюймов в год, по сравнению со ста четырнадцатью дюймами в Портленде. Возможно, повлияло интенсивное земледелие, но пустыня зацвела. Население Френч Глен — семь миллионов. Портленд плетется позади в Марше Прогресса. В Портленде нет ничего нового. Недоедание, перенаселение, крайнее загрязнение окружающей среды для него — норма.
В старых городах больше цинги, тифа, гепатита, в новых — больше сражений банд, больше преступлений и убийств. В одних правят крысы, в других — мафия.
Джордж Орр оставался в Портленде потому, что всегда жил там и потому, что не верил в то, что в другом месте будет лучше.
Мисс Корч, незаинтересованно улыбнувшись, жестом велела ему войти. Орр считал, что кабинеты психиатров, как кроличьи норы, всегда имеют два выхода. Этот не имел, но вряд ли у пациентов есть шанс столкнуться друг с другом. В медицинской школе сказали, что у доктора Хабера маленькая практика, он преимущественно исследователь. Поэтому Орр счел его преуспевающим специалистом, а покровительственные манеры доктора подтвердили это. Однако сегодня, меньше нервничая, Орр заметил еще кое-что.
Кабинет не имел пластиково-кожаной уверенности в финансовом успехе, не чувствовалось в нем и научной заинтересованности в роскоши. Кресла и кушетки виниловые, стол пластиковый, лишь по краям отделанный деревом.
Доктор Хабер, белозубый, с гнедой гривой, большой, прогудел:
— Добрый день!
Его искренность не была ложной, только чуть преувеличенной. Тепло его было реально, но покрыто пластиком профессиональных манер, Орр чувствовал в нем желание нравиться и быть полезным. «Доктор, в сущности, не уверен, — подумал он, — что существуют другие и пытается доказать это, помогая им. Он так громко гудит «добрый день», потому что никогда не уверен, что услышит ответ».
Орр хотел сказать что-нибудь дружеское, но ничто личное не подходило, и он сказал:
— Похоже, Афганистан втянет нас в войну.
— Ну, с конца августа это на всех картах.
Он должен был понять, что доктор лучше его осведомлен в мировых делах. Сам Орр три недели как отключился от информации.
— Не думаю, что это поссорит союзников, — продолжал Хабер. — Разве что привлечет Пакистан на сторону Ирана. Тогда Индия окажет большую поддержку соседям.
— Я думаю, что речь Гунты в Дели свидетельствует, что он готов к такой возможности.
— Она расширяется, — сказал Орр.
Он чувствовал себя подавленным и несовременным.
— Война, я хочу сказать.
— Это вас беспокоит?
— А вас разве нет?
— Это к делу не относится, — сказал доктор.
Он улыбнулся своей широкой, волосатой медвежьей улыбкой, как большой медвежий 6of. Но после вчерашнего он все время был настороже.
— Да, меня это беспокоит.
Но Хабер не заслужил этого ответа. Спрашивающий не может абстрагироваться от вопроса, не может быть объективным, если отвечающий — объект исследований.
Впрочем Орр не высказал этой мысли.
Он в руках доктора, который, конечно, знает, что делать.
Орр предпочитал считать, что люди знают, что делают, может быть потому, что сам этого не знал,
— Хорошо спали? — спросил Хабер.
Он сел под левым задним копытом лошади.
— Спасибо, хорошо.
— Хотите еще раз во Дворец Снов?
Он внимательно следил за пациентом.
— Конечно, ведь я здесь для этого.
Он видел, как Хабер встал, подошел к столу, видел, как большая рука приближается к его шее — и затем ничего не случилось.
— Джордж…
Его имя. Кто звал? Голос незнакомый.
Сухая земля, сухой воздух, скрип незнакомого голоса в ушах. Дневной свет, но никакого направления. Нет пути назад.
Он проснулся.
Полузнакомая комната, полузнакомый человек в просторном халате, с белозубой улыбкой, с непрозрачными темными глазами.
— Судя по ЗЭГ сон очень короткий, но яркий, — сказал густой голос. — Посмотрим. Чем быстрее воспоминание, тем оно полнее.
Орр сел, чувствуя, как у него слегка кружится голова. Он на кушетке. Как он сюда попал?
— Не очень много. Снова лошадь. Вы велели мне снова видеть во сне лошадь, когда загипнотизировали меня?
Хабер покачал головой, не говоря ни да, ни нет, и продолжал слушать.
— Ну, на этот раз стойло. Эта комната, солома, ясли, в углу вилы и так далее. В стойле лошадь. Она…
Выжидательное молчание Хабера не позволило уклониться.
— Она произвела огромную кучу навоза, коричневого, дымящегося. Лошадиный навоз. Она была похожа на Маунт-Худ с этим небольшим пригорком на северном склоне, и вообще… Она заняла весь ковер и надвигалась на меня, поэтому я сказал: «Это только картина горы». И проснулся.
Орр поднял голову, глядя мимо Хабера на стену, где висела фотография Маунт-Худ.
Безмятежная картина в мягких размытых тонах: серое небо, красновато-коричневая гора с белыми точками ближе к вершине, туманный фон.
Доктор не смотрел на картину. Он пристально наблюдал за Орром. Когда Орр закончил, он рассмеялся, не долго, не громко, а просто немного возбужденно.
— Мы к чему-то приближаемся, Джордж!
— К чему?
Орр чувствовал себя смятым и одураченным, и голова его еще чуть кружилась от сна. Он лежал здесь спящий, может раскрыл рот от сна и храпел, а Хабер подсматривал за его мозгом и подсказывал ему, что видеть во сне.
Он чувствовал себя выжатым. И где конец?
Очевидно, доктор не помнит о фотографии лошади, не помнит разговор об этой фотографии. Он уже в новой реальности и с ней связаны все его воспоминания. Доктор расхаживал взад и вперед по комнате, говоря громче обычного: