Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 14)

Потрясенный, Глишич понял, что Миятович абсолютно прав – comme toujours[22], – поэтому со вздохом оставил верхнюю одежду на вешалке у входа и устроился в кресле. На мгновение он потерял равновесие и ориентацию в пространстве – когда мистер Жиль быстрым движением опустил спинку и накрыл Глишича простыней до самого подбородка.

Дальше началось и в самом деле волшебство. Таким лохматым и бородатым Глишич ходил с холостяцких времен, потому что сторонился парикмахеров после того, как впервые сходил побриться: что-то в этом акте полного доверия другому мужчине, который держал бритву так опасно близко к твоему горлу, противоречило сути его существа и стремлению всегда, насколько это возможно, сохранять контроль над собой и над обстоятельствами. Но этот цирюльник совсем не походил на белградских мясников, как их называл Лаза: те по утрам брили господ, чаще всего небрежно и грубо, с множеством порезов и квасцами для остановки кровотечения, а во второй половине дня действительно работали в мясной лавке с голяшками, ребрами, телячьими и свиными головами, грудинкой и потрохами.

В почти лежачем положении Глишич не мог разглядеть, что делал Жиль, но услышал, как тот придвинул что-то на колесах, которые слегка скрипнули по напольной плитке, а когда почувствовал, как из кувшина на волосы от лба до затылка полилась струя приятно теплой воды, пахнущей орешником, то понял, что скрипел, должно быть, передвижной таз. За ароматной водой последовали шампунь и движения пальцев цирюльника – ах, это магия! – он мыл волосы и массировал кожу так, что приятные ощущения в убаюкивающем ритме разлились по голове.

Выполняя работу, цирюльник разговаривал с Миятовичем. Беспомощный Глишич услышал, что к беседе присоединились и ожидающие мастеров клиенты. Они обсудили погоду, политику, снова погоду, успех Скотленд-Ярда в деле Потрошителя, еще раз погоду, экономику, футбол, инцидент в Уэльсе, где драка среди поклонников местных команд переросла в беспорядки, в которые пришлось вмешаться полиции. Снова о Потрошителе, снова о погоде, снова о футболе.

Из дремоты, в которую Глишич погрузился благодаря греховно приятному, ангельскому, неземному уходу, его вывел щелчок. Вернее, щелчки: слева, справа, сверху, сзади. Это ножницы обрели свой ритм, создавая музыку, и все вокруг запахло лечебными травами и парфюмированными кремами. Только когда цирюльник повторил один и тот же вопрос в третий раз, Глишич понял, что тот обращался уже не к Чедомилю и клиентам в очереди, а к нему.

– Мы укротили вашу гриву, cher monsieur[23]. Что будем делать с усами и бородой?

Глишич хотел было что-то сказать, но Жиль сбил его с мысли, махнув ножницами в опасной близости от его глаз.

– Такие густые волосы, так красиво естественно вьются и такие неопрятные. Quel dommage…[24] Вот что я думаю, мсье: давайте все это аккуратно снимем и гладко вас побреем, чтобы вы были как ребенок…

– Нет! – выкрикнул Глишич, приподнимаясь на локтях.

Жиль отступил и повернулся к Чедомилю, который с интересом за ними наблюдал.

– Пусть эта голова стократно будет собственностью сербской короны, Миятович, но усы и бороду я не отдам! Нет, я ни за что не сдамся! Если меня побреют как ребенка… в смысле, совсем гладко, то завтра там, куда мы идем, никто не сможет удержаться от смеха. Не думаю, что нам это нужно, не так ли?

Дипломат улыбнулся, приподняв ухоженные усы, пожал плечами и подмигнул цирюльнику, который, казалось, ждал от него сигнала.

– Хорошо. Жиль, джентльмен очень трепетно относится к мужественной растительности под своим носом. А значит, вам придется призвать все свои мистические и магические силы, чтобы чудесным образом сделать эту живую изгородь похожей на что-то приличное. Это все, что я хочу сказать, – дальше буду молчаливым свидетелем одного из величайших чудес нашего времени: облагородьте моего друга так, чтобы я мог вывести его в общество, и ваше имя обязательно впишут в историю.

– Ах, вызовы, вызовы, – вздохнул Жиль и приступил к работе.

Сначала он взялся за брови, торчащие под высоким лбом писателя как карниз, в котором могли гнездиться ласточки. Несколько быстрых шагов вокруг кресла, движений расчески с ножницами с одной стороны, с другой, и – о чудо! – Глишич словно прозрел. Цирюльник перешел к бороде: умело и тщательно подстриг, проредил, укоротил, при этом она по-прежнему оставалась густой и скрывала широкую, мясистую шею.

Настало время усов.

Глишич уделял усам много внимания, каждый вечер смазывал маслом и связывал сеткой, чтобы ночью сохранить форму, и сейчас с удивлением наблюдал за действиями маэстро Жиля. Цирюльник с Флит-стрит расчесывал и подстригал, расчесывал и прореживал, осторожно встряхивая взад-вперед и оценивающе глядя на них сверху вниз, как строгий судья усов. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать раздраженно, а может быть, разочарованно, писатель понял, что его познания о волосах оказались слишком поверхностными.

– Видите ли, дорогой мсье, – сказал Жиль необыкновенно мелодичным голосом, продолжая работать над невыполнимой задачей, – если бы вы читали – а судя по чаще у вас под носом, вы не читали – «Этикет на каждый день» миссис Хамфри, то знали бы, что эта женщина говорила священную истину, описывая идеальные усы так: «Они активно завиваются на концах, не закручиваются вверх и не свисают». Это укрощенные усы, в отличие от тех, которые загибаются возле уголков рта и указывают на артистический темперамент или закручиваются вверх, как у денди, – такие у мистера Миятовича. Я придерживаюсь мудрости книги, которую, извините меня за святотатство, считаю чем-то вроде Ветхого Завета для усов. Кстати, Новым Заветом для заботы о них стала «Книга этикета и вежливости для джентльмена» мистера Сесила Б. Хартли. Она советует каждому мужчине с вниманием следовать линии идеального ухода за усами и предупреждает: если переусердствовать, то можно получить женственный вид, а если пренебречь – неприличный.

– Уверяю вас, Жиль, мой друг Глишич – очень приличный джентльмен, какой бы вывод вы ни сделали из его небрежности, – вмешался Чедомиль, который, казалось, никогда в жизни так не веселился.

– Ну, одно можно сказать наверняка. – Цирюльник небрежно щелкнул ножницами в неприятной близости от кончика носа Глишича. – Джентльмен определенно не женственный. Но, как говорит Хартли, ни одна крайность не сделает человека элегантным и утонченным, только золотая середина покажет, что у него есть вкус и мудрые суждения относительно гардероба и туалета. Джентельмен не уделяет им чрезмерного внимания и не позволяет внешности встать во главе.

– Давай поглядим, – пробормотал Глишич, закатывая глаза. – Начитанный брадобрей. И член философской школы чернобородцев.

Жиль на мгновение замер, посмотрел на писателя, словно удивился, что тот сказал что-то связное, да еще и язвительное, и продолжил работать и философствовать:

– Кстати, Хартли говорит – и я согласен с ним полностью, – что «нельзя завивать усы или позволять им нелепо висеть». Они должны быть аккуратными и не слишком большими, при этом не стоит обрезать кончики или делать их такими тонкими, словно иголки. Позвольте резюмировать: укрощая собственные усы, мужчина показывает, насколько управляет своим телом. Примерно так же, как я пытался приручить ваши, месье.

С этими словами Жиль потянул за небольшой рычаг сбоку кресла, и спинка поднялась так же резко, как и опустилась, позволяя отвлекшемуся Глишичу наконец встретиться со своим отражением в зеркале.

– И вуаля! – Цирюльник отступил на шаг с нескрываемым удовлетворением на лице.

Глядя с изумлением на аккуратного мужчину средних лет с идеальной формы бровями, бородой и усами, с чистыми подстриженными волосами, которые теперь – все еще по-богемному длинные – более естественно спадали на воротник романтическими локонами, Глишич понял, что разинул рот.

За спиной раздались медленные театральные аплодисменты. Миятович встал, подошел к креслу и посмотрел в глаза отражению писателя.

– Что я тебе говорил, Глишич? Магия!

Ощущая приятный запах масла для усов, Глишич позволил Чедомилю положить шелковый платок ему в нагрудный карман и наконец сумел отвернуться от зеркала.

– Итак, друг мой? Готов? Карета ждет у входа.

– Э-э, да… Только без «паркера» я чувствую себя голым.

Миятович посмотрел на него с недоверием.

– Ты ведь не собирался появиться перед королевой вооруженным?

– Нет, конечно, – вздохнул писатель. – Но…

– Думаю, мы будем в безопасности по дороге во дворец и обратно. Не беспокойся об этом сейчас. Лучше сосредоточься на том, что собираешься там сказать и как будешь вести себя перед Ее Величеством.

Через две минуты они уже сидели в богато украшенной церемониальной карете-ландо с королевским гербом на двери. Перед ними двигалась вторая карета с церемониймейстером баронетом сэром Фрэнсисом Сеймуром. Расстояние от посольства до Букингемского дворца составляло около двух километров, они могли бы преодолеть его пешком, но протокол есть протокол. Кареты проехали мимо садов Белгравии и статуй архитектора Томаса Кьюбитта, который спроектировал их по заказу второго графа Гросвенора около семидесяти лет назад, выехали на широкую улицу между рядами одинаковых белых зданий, которые англичане называли террасами и где располагались посольства многих стран. Глядя в окно с тем же любопытством, что и в день приезда, Глишич понял, что необычайно быстро привык к Лондону. К его широким бульварам, грандиозным зданиям, к шуму и суете столицы, соседствующим с пышной зеленью парков и набережных, к памятникам и галереям, которые он еще не успел посетить, красочным тавернам – пабам – и таким местам, как парикмахерская Жиля… Все это заставляло Глишича чувствовать себя как дома. Он даже на дождь больше не обращал внимания, хотя тот неожиданно застучал по крыше кареты и струйками потек по окну. Писатель подумал, что смог бы жить в этом неиссякаемом источнике странностей и неожиданностей.